Глава 12

Шопинг с Аней оказался на удивление успокаивающим. После встречи с Виктором и его новой пассией я ожидала, что настроение будет испорчено окончательно, но стоило нам войти в детский отдел, как весь негатив отступил, растворился в ярких красках игрушечных полок и витрин с детской одеждой. Аня сначала держалась настороженно, прижимая к груди свою потрепанную куклу Машу. Когда я предлагала ей взять что-то, она качала головой и шептала: «Не надо». Но постепенно, она увлеклась. Мы бродили между стеллажами, и я показывала ей игрушки, спрашивала, что ей нравится. Сначала она отмалчивалась, потом начала односложно отвечать, а через полчаса уже сама остановилась возле мягкой панды, почти в ее рост, и долго гладила игрушку по голове. – Хочешь ее? – спросила я. Она кивнула, не отрывая взгляда от панды. – Тогда берем. Мы набрали целую корзину: панду, набор для рисования с настоящим мольбертом, конструктор с крупными, яркими деталями, книжки с картинками, набор детской посуды для кукол. – Это для Маши, – объяснила Аня, показывая на крошечные тарелочки и чашки. – Отличная идея, – согласилась я. В отделе одежды мы выбрали несколько платьев: синее в белый горошек, розовое с принцессой, желтое солнечное. Джинсы, колготки, теплую куртку цвета морской волны. И после некоторых колебаний – пару красных лаковых туфелек на небольшом каблучке. Аня примерила их и замерла перед зеркалом, не в силах оторвать взгляд от своего отражения. – Как у принцессы, – прошептала она, и в ее голосе была такая робкая надежда, что у меня что-то сжалось в груди. – Именно как у принцессы, – подтвердила я, присаживаясь рядом с ней на корточки. – Тебе идет красный цвет. Она посмотрела на меня, и на ее лице промелькнуло выражение, которое я не могла точно определить. Благодарность? Недоверие? Или просто детское изумление оттого, что кто-то делает ей добро без видимой причины? Мы пообедали в небольшом ресторанчике на третьем этаже. Уютном, теплым, наполненным запахами свежей выпечки и кофе. Я заказала для нас пиццу и салаты, а на десерт – мороженое. Аня ела медленно, аккуратно, но я видела, как она распускается на глазах. Перестает сжиматься в комочек при каждом моем движении. Начинает чувствовать себя в безопасности. Когда принесли мороженое – два больших креманки с разноцветными шариками, – она закрыла глаза от удовольствия, пробуя первую ложку. И я смотрела на нее и понимала: я привязываюсь к этой девочке. Не из чувства долга, а потому что мне хотелось видеть ее счастливой. Хотелось, чтобы в ее глазах не было этой настороженности, этого ожидания, что ее вот-вот прогонят или обидят. Мы вернулись домой около четырех вечера, когда осеннее солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в размытые оттенки розового и оранжевого. Дмитрий припарковал машину у крыльца, вышел первым и открыл мне дверь. Аня выскользнула следом, прижимая к груди пакет с пандой – она отказалась отдать игрушку в багажник, настояла, чтобы панда ехала с ней рядом. Алексей встретил нас в холле. Он сидел на нижней ступеньке лестницы с ноутбуком на коленях, но когда мы вошли, поднял голову. Его глаза округлились при виде количества пакетов, которые Дмитрий вносил в дом. – Мам, – он медленно поднялся, прикрывая ноутбук. – Вы там весь магазин скупили? – Почти, – усмехнулась я, снимая пальто. – Помоги донести все наверх, в комнату Ани. Он кивнул и взял несколько пакетов. Аня, крепко держа панду, побежала следом по лестнице. Я слышала, как она что-то взволнованно рассказывает ему про красные туфельки. Когда они скрылись на втором этаже, я прошла на кухню. Нужно было выпить воды, собраться с мыслями. День выдался странным – полным контрастов. Встреча с больной бабушкой, которая едва держалась на ногах. Унизительное столкновение с Виктором и его новой пассией. И потом – неожиданно легкий, почти беззаботный шопинг с Аней. Я налила себе воды из кувшина, который всегда стоял в холодильнике, и залпом выпила стакан. Холодная вода обожгла горло, но это было приятно. Отрезвляюще. Лида возилась у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Увидев меня, она обернулась. – Марина Витальевна, как хорошо, что вы вернулись, – сказала она с облегчением. – Я уже начала волноваться. Алексей Викторович весь день как на иголках сидел, в окно смотрел. – Все в порядке, Лида, – успокоила я ее. – Просто много времени провели в магазине. Я услышала шаги на лестнице и обернулась. Алексей спускался, теперь уже без пакетов. Он вошел на кухню, и я увидела, что он выглядит усталым. Под глазами залегли тени, плечи чуть опущены. Последние дни давались ему нелегко. – Лида, можно нам чаю? – попросил он, садясь за стол напротив меня. – Конечно, – она тут же принялась доставать чашки. Мы сидели молча, пока Лида ставила перед нами чай и вазочку с печеньем. Когда она вернулась к плите, Алексей обхватил чашку ладонями и посмотрел на меня. – Как она? – спросил он тихо, кивая в сторону лестницы. – Как съездили к бабушке? – Тяжело, – призналась я. – Бабушка совсем плохая. Инсульт ее сильно подкосил. Правая рука не работает, ходит с трудом. Аня плакала, когда мы уезжали. Но я пообещала, что бабушку вылечат и она переедет к нам. Алексей кивнул, переваривая информацию. – Ты правда хочешь, чтобы они обе здесь жили? – спросил он. – Бабушка Ани и… и она сама? Я посмотрела ему в глаза. – А у меня есть выбор? – в моем голосе не было упрека, только констатация факта. – Бабушка не может о ней заботиться. Твой отец от нее отказался. Детский дом? Органы опеки? Нет, Леша. Я не могу этого допустить. Он медленно кивнул. – Я понимаю. Просто… это все так странно. Несколько недель назад у нас была совсем другая жизнь. А теперь… – Теперь у нас реальная жизнь, – закончила я за него. – Без лжи, без иллюзий. И с ребенком, который нуждается в помощи. Алексей сделал глоток чая, потом отставил чашку. – Мам, я пару часов назад узнал, что отец перенес совещание совета директоров. Я подняла на него взгляд, ожидая продолжения. – Разослал все письма, – уточнил он. – Написал, что нужно время на подготовку дополнительных документов и детальный анализ финансовой ситуации. Новую дату не назначил. Просто написал: «будет объявлено дополнительно». Я откинулась на спинку стула, медленно переваривая информацию. Виктор отступил. Он, который никогда не отступал, который всегда шел напролом, не считаясь ни с кем и ни с чем. Это было странно. – Он что-то придумал, – констатировала я вслух. – Похоже на то, – согласился Алексей. – В пятницу вечером, после того как Михаил Вениаминович получил от тебя документы, он звонил отцу. Я был рядом, слышал, как отец убеждал его, что ты подделала бумаги из мести. Алексей сделал паузу, вспоминая. – После отец весь день просидел в кабинете. С кем-то разговаривал по телефону, а вечером вышел довольный, сказал, что ему надо обсудить с Волковым некоторые вопросы. – Значит, побежал за помощью к Волкову, – я сложила руки на столе. – Просить совета, как выкрутиться из ситуации. – Или денег, – предположил сын. – Или денег, – эхом отозвалась я, поднимаясь из-за стола… К ужину мы собрались все вместе на кухне. Мы сидели за столом – я, Алексей, Аня, – и это было похоже на семью. Странную, неправильную, собранную из осколков, но все же семью. Мы ели не спеша, и разговор был легким, ни о чем важном. Алексей рассказывал Ане какую-то смешную историю про то, как в детстве пытался научить кота приносить мячик, как собаку. Аня слушала, изредка хихикая, прикрывая рот ладошкой. Я смотрела на них и думала о том, как странно складывается жизнь. Еще несколько дней назад я была совсем другим человеком. Жила в иллюзии счастливого брака, в красивом доме, который был наполнен ложью до самых стропил. А теперь этот дом наполнялся чем-то новым. Более настоящим. Более хрупким. Но более честным. После ужина Алексей предложил Ане порисовать. – У меня в детстве была книжка, – сказал он. – «Как рисовать животных за пять шагов». Кружочки, палочки – и вуаля, получается собачка. Хочешь, научу? Глаза Ани загорелись. – Хочу! – Тогда идем в гостиную. Устроим урок рисования. Они устроились на полу за журнальным столиком. Перед ними лежал альбом, и Алексей терпеливо показывал, как нарисовать кошку. – Видишь? Кружок – голова, овал – туловище, треугольники – ушки. Совсем несложно. Аня сосредоточенно повторяла, высунув кончик языка. Ее кошка получилась кривоватой, со слишком большой головой и длинным хвостом. – У меня не получается, – она расстроилась, глядя на свой рисунок. – Получается, – возразил Алексей. – Просто твоя кошка особенная. Смотри, как хвост задрала. Это боевая кошка. Аня посмотрела на свой рисунок, и уголки ее губ дрогнули. – Боевая? – Самая боевая, – подтвердил Алексей серьезно. – Таких еще поискать надо. Аня улыбнулась. А потом повернулась ко мне и спросила: – А вы умеете рисовать кошек? Я отложила книгу. – Честно? Нет. Я рисую ужасно. Но зато я умею делать смешные рожицы. Хочешь посмотреть? Она кивнула. Я встала, подошла к ним и уселась на пол рядом. Взяла чистый лист и нарисовала круг. Потом добавила два огромных круглых глаза, кривой рот до ушей и взлохмаченные волосы во все стороны. – Это кто? – спросил Алексей, еле сдерживая смех. – Это я утром, когда не выспалась, – ответила я серьезно. Аня рассмеялась. Заливисто, от души. А потом, осмелев, схватила карандаш и начала дорисовывать моему автопортрету огромные уши. – А это чтобы лучше слышать! – объявила она. Алексей присоединился к нам. Мы рисовали всякую чепуху, смеялись, придумывали истории к нашим каракулям. И в этот момент, сидя на полу гостиной с карандашом в руках, рядом с сыном и девочкой с глазами моего мужа, я почувствовала что-то, чего не чувствовала уже очень давно. Легкость. Простую человеческую радость от того, что ты здесь, сейчас, с людьми, которым ты нужна. Около девяти вечера Лида увела Аню наверх – умыться и лечь спать. Алексей тоже поднялся в свою комнату, сославшись на усталость. А я осталась в гостиной, собирая разбросанные по полу листы с рисунками. Один из них привлек мое внимание. Рисунок Ани. Домик с красной крышей, дерево рядом, солнце в углу листа. И три фигурки перед домом. Я всмотрелась внимательнее. Одна фигурка была высокой, с длинными волосами. Вторая – поменьше, но тоже высокая. Третья – совсем маленькая, с двумя косичками. Я, Алексей и Аня. Она нарисовала нас как семью. Я долго стояла, глядя на этот детский рисунок, и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не от боли. От чего-то другого. От ответственности. От понимания того, что я уже не могу просто взять и вернуть эту девочку обратно, в ее прежнюю жизнь. Она уже начала привыкать. Начала доверять. Начала рисовать нас как семью. И я не имела права ее подвести.