Глава 25

Сегодня я устроила себе выходной. Первый за последние три недели. Волков прав, нельзя так много работать, да и возраст уже не тот. Я не так молода, как раньше, и бессонные ночи плохо сказываются на моем здоровье. Утром, глядя на свое отражение в зеркале, я с досадой заметила темные круги под глазами и новую морщинку у губ. Сорок шесть – это не шестьдесят, конечно, но и не двадцать пять, когда можно было работать сутками напролет и выглядеть свежо. А еще я ужасно соскучилась по маленькой болтливой непоседе. Не думала, что это случится так скоро, но, кажется, я прикипела к Анне. За эти дни она успела прочно обосноваться не только в гостевой комнате, но и где-то глубоко внутри, в том месте, которое я считала давно и надежно законсервированным. Каждый вечер, возвращаясь поздно с работы, я заставала ее спящей, и каждый раз испытывала странное чувство – смесь вины и нежности. Вины за то, что снова не успела провести с ней время и нежности при виде растрепанных темных волос на подушке. Ну и третья, не менее важная причина для выходного – сегодня выписывают бабушку Ани. Я хотела устроить для ребенка небольшой праздник по этому случаю. Девочка так переживала все эти дни, хотя и старалась не показывать. Но я-то видела, как она каждый вечер подходила к телефону, как нетерпеливо ждала звонка из больницы, как морщила носик, пытаясь сдержать слезы, когда очередной раз слышала: «Еще немножко, бабушке нужно окрепнуть». Мы поднялись рано. Точнее, Аня вскочила ни свет ни заря, и я услышала топот маленьких ног еще в полусне. Через минуту дверь в мою спальню распахнулась, и на пороге возникла растрепанная фигурка в пижаме с единорогами. – Теть Марина! Вы проснулись? – прошептала она громким шепотом, который был слышен, вероятно, на весь дом. – Теперь точно не сплю, – улыбнулась я, приподнимаясь на локте. – Который час? – Не знаю, – призналась девочка. – Но уже светло! Можно уже готовить пирог для бабули? Я посмотрела на будильник – без десяти семь. – Можно, – кивнула я. – Только сначала умоемся и оденемся как положено. – Я уже умылась! – гордо объявила Аня. – И зубы почистила! – Молодец. Тогда жди меня на кухне, хорошо? Она кивнула и умчалась, громко топая по паркету. Я потянулась, встала с кровати и отправилась в душ. Горячая вода помогла окончательно проснуться, и минут через двадцать я, одетая в домашние джинсы и футболку, спустилась на первый этаж. На кухне меня ждала Аня, уже в фартуке, явно Лидином, который волочился по полу и с таким серьезным выражением лица, словно ей предстояла важная операция. – Я готова! – торжественно объявила она. – Вижу, – улыбнулась я. – Тогда начинаем. Мы захватили кухню под укоризненный взгляд Лиды, которая уже успела поставить чайник и нарезала хлеб для завтрака. – Сначала пирог, – сказала я, доставая из холодильника яблоки. – А можно я буду яблоки резать? – попросила Аня, глядя на меня снизу вверх. – Вы же в прошлый раз разрешили! – Можно, – кивнула я. – Но аккуратно, помнишь как? – Помню! – обрадовалась девочка. Я дала ей маленький нож и все же показала, как правильно держать яблоко. Аня взялась за дело с серьезностью хирурга, высунув кончик языка от усердия. – Вот какая я молодец! – гордо заявила она, показывая очередной неровный кусочек. – Большая молодец, – подтвердила я, складывая нарезанные яблоки в миску. Мы вместе взялись просеивать муку над большой миской. Я держала сито, а Аня стояла рядом на табуретке и старательно высыпала муку ложкой. Белое облачко поднималось в воздухе, оседая на столе, на наших руках, на волосах. И тут яйцо, которое я неосторожно положила слишком близко к краю стола, покатилось. Мы обе одновременно дернулись, чтобы его поймать, и я случайно задела локтем сито. Оно полетело вверх, а вместе с ним добрая горсть муки, белым облаком накрывая нас сверху. Секунду мы стояли неподвижно, ошарашенные. Потом Аня чихнула. Потом чихнула я. А потом мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Аня была вся белая: волосы, лицо, даже ресницы припорошены мукой. – Вы тоже! – задыхаясь от смеха, ребенок показал на меня пальцем. – Вы вся белая! – Как снеговик, – смеялась я, отряхивая одежду. Спустя минуту, отсмеявшись, мы собрали просыпавшуюся муку, отмерили новую порцию, и на этот раз обошлось без происшествий. Замесили тесто, раскатали его – кривовато, неровно, но зато вместе. Уложили яблоки, посыпали сахаром и корицей. Когда пирог отправился в духовку, мы принялись за курицу. Я натирала тушку специями, а Аня подавала мне баночки то с паприкой, то с чесноком, то с солью. – Это что? – спросила она, тыча пальцем в баночку с розмарином. – Розмарин. Это такая травка, пахнет сильно. – А зачем ее на курицу? – Чтобы вкуснее была. – А-а, – протянула Аня и понюхала баночку. – Фу, странно пахнет! – Зато вкусно получается, – улыбнулась я, укладывая курицу в форму. Салат мы сделали быстро, я резала огурцы и помидоры, Аня складывала все в большую миску и мешала деревянной ложкой, такой огромной, что та была почти с нее ростом. – Я повар! – объявила она, помешивая салат. – Настоящий повар! – Очень хороший повар, – согласилась я. К этому времени из духовки донесся сладкий аромат печеных яблок с корицей. Я взглянула на таймер и поняла, что пора доставать. Пирог получился кривоватым – края слегка подгорели, серединка чуть провалилась, верхушка вышла неровной. Но пах он так, что даже Лида, сурово наблюдавшая за нашими кулинарными экспериментами, подошла поближе и одобрительно кивнула. – Красивый! – восторженно выдохнула Аня, склонившись над противнем. – Самый красивый! – Не самый ровный, – честно призналась я. – Но пахнет хорошо. – Пахнет как у бабули! – уверенно заявила девочка. – Значит, вкусный будет! Мы оставили пирог остывать, накрыв чистым полотенцем, а сами отправились приводить себя в порядок. В ванной комнате я включила воду и посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной. Господи. Мука в волосах, на лице, даже на ресницах. Аня рядом выглядела не лучше – вся перепачканная, с белыми разводами на щеках и носу. – Ну мы и натворили, – покачала я головой, включая теплую воду. – Зато пирог получился! – гордо заявила Аня, забираясь на маленькую скамеечку у раковины. Я намочила полотенце и принялась оттирать муку с ее лица. Волосы оказались настоящей проблемой. Мука намертво приклеилась к прядям, превратившись в какую-то клейкую массу. Пришлось наклонить Аню над раковиной и как следует промыть голову с шампунем. Аня фыркала, отплевывалась, но терпела. Я намылила ее голову еще раз, тщательно промывая каждую прядь, пока волосы не заскрипели под пальцами. – Все, готово, – объявила я наконец, оборачивая ее голову большим махровым полотенцем. Аня выпрямилась, с полотенцем на голове, похожая на маленького гнома, и критически оглядела меня. – А вы? Вы тоже вся белая! Как привидение! – Ты тоже была привидением, – парировала я, наклоняясь над раковиной. – Была! – радостно согласилась девочка. – Мы оба привидения! Я умылась, несколько раз ополоснув лицо холодной водой, потом принялась за волосы. Аня стояла рядом, наблюдая, как я мою голову под краном, и хихикала, когда вода разбрызгивалась во все стороны. К тому времени, как мы закончили, пол в ванной был мокрым, повсюду валялись влажные полотенца, а зеркало запотело от пара. Зато мы обе были чистыми. Мы прошли в ее комнату. Я достала из шкафа розовое платьице с оборками – то самое, которое она выбрала сама в магазине и с тех пор считала самым красивым на свете. Помогла ей одеться, застегнула пуговицы на спине, расправила юбочку. – Ну как? – Аня покружилась перед зеркалом, любуясь собой. – Красивая? – Очень красивая, – подтвердила я, присаживаясь на краешек кровати. – Бабушка обрадуется, когда тебя такую нарядную увидит. – Правда? – Аня просияла. – А мы скоро за ней поедем? – Скоро. Мне тоже нужно переодеться. Я ушла к себе, быстро натянула простое бежевое платье и кардиган, причесалась, нанесла немного крема на лицо. Посмотрела на свое отражение – уставшее, но сегодня почему-то довольное. Давно я не видела в зеркале такое выражение. Когда я спустилась вниз, Аня уже ждала меня в холле, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Она успела надеть свою маленькую розовую сумочку через плечо. – Поехали? – спросила она с надеждой. – Поехали. Я попросила Дмитрия подать машину, и через несколько минут мы уже ехали по городу. Аня устроилась на заднем сиденье, пристегнутая ремнем безопасности, и сразу же принялась вертеться, выглядывать в окно, барабанить пальчиками по своей сумочке. – Тетя Марина, а она точно обрадуется? – спросила девочка, в который раз уже за эту поездку. – Конечно обрадуется, – терпеливо повторила я. – Как же она не обрадуется, если так давно тебя не видела? – А вдруг врачи еще не выписали? Вдруг сказали, что рано? – Не сказали. Вчера же звонили, сказали, что сегодня заберем. – А вдруг они забыли? – не унималась Аня, теребя ремешок сумки. Я обернулась, посмотрела на нее. Маленькое личико напряжено, серые глаза полны тревоги. Она боялась. Не того, что бабушку не выпишут – это было лишь поводом. Она боялась, что все рухнет. Что счастье окажется недолгим. Что взрослые снова обманут, как уже обманывали раньше. Я протянула руку назад и накрыла ее маленькую ладошку своей. – Аня, послушай меня, – сказала я тихо, но твердо. – Все будет хорошо. Мы сейчас приедем, заберем бабушку, привезем домой. И там вы будете вместе. Я обещаю. Она посмотрела на меня – долго, внимательно, словно пыталась понять, можно ли мне верить. Потом медленно кивнула. – Хорошо, – прошептала она. Но пальцы ее так и продолжали теребить ремешок сумки всю оставшуюся дорогу. Больница встретила нас привычным запахом лекарств, хлорки и чем-то еще, неопределимым и казенным. Мы поднялись на третий этаж. Аня топала рядом, держась за мою руку так крепко, что пальцы побелели. У двери в палату она вдруг остановилась. – А вдруг она не узнает меня? – прошептала девочка. – Почему не узнает? – Я выросла. Я присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Аня, послушай. Бабушки всегда узнают своих внучек. Всегда. Даже если прошло сто лет. – Правда? – Правда. Она вздохнула, собралась с духом и кивнула. Я постучала в дверь, и оттуда донеслось тихое «войдите». Бабушка сидела на кровати, уже одетая в свое драповое пальто не по сезону, с маленьким потертым саквояжем в руках. Она выглядела немного уставшей, но когда увидела Аню, все ее лицо преобразилось. – Анечка! – ахнула она, и голос ее дрогнул, надломился. – Бабуля! Девочка бросилась к ней, и они обнялись – крепко, отчаянно, словно боялись, что это сон, который вот-вот закончится. Бабушка гладила Аню по голове, целовала в макушку, а по ее щекам текли слезы – тихие, медленные. – Моя девочка, моя хорошая, – шептала она. – Как же я скучала, как же скучала… Я стояла в стороне, чувствуя, как к горлу подступает знакомый комок. Эти двое – все, что осталось друг у друга на этом свете. Вся семья. И я вдруг поняла с абсолютной ясностью, что не отдам их никому. Не позволю никому разлучить их. Не позволю Виктору, не позволю его адвокатам, не позволю даже закону, если понадобится. Они мои. Обе. Бабушка, наконец, оторвалась от внучки и подняла на меня глаза – благодарные, полные слез. – Марина Витальевна, – прошептала она. – Я не знаю, как вас благодарить. За все. За Аню, за лечение, за… за все. – Не надо, – остановила я ее. – Правда, не надо. Как вы себя чувствуете? – Лучше, – кивнула она, утирая слезы краем платка. – Врачи говорят, еще поживу. Внучку хоть подращу. – Поживете, – твердо сказала я. – Еще долго поживете. Медсестра принесла выписной эпикриз – толстую пачку бумаг с печатями, назначениями, рекомендациями. Я забрала все, сложила в сумку, мысленно уже планируя, к какому врачу повести бабушку на повторный осмотр, какие лекарства купить, что еще понадобится. Мы спустились вниз. Дмитрий помог бабушке сесть в машину – она двигалась медленно, осторожно, словно боялась, что тело ее может снова подвести. Аня устроилась рядом с ней и не отпускала ее руку всю дорогу. И начала рассказывать. О доме, большом и светлом. О своей комнате, где столько игрушек. О Лиде, которая готовит вкусные блинчики. О том, как она с Лидой гуляла в парке и кормили уток. О том, как она научилась сама завязывать шнурки. О том, как рисовала каждый день и ее рисунки вешают на холодильник. Она говорила и говорила, перескакивая с одной темы на другую, путаясь, возвращаясь назад, и бабушка слушала, кивала, улыбалась сквозь слезы. Только про сюрприз – про пирог и праздничный обед – Аня не сказала ни слова. Она только хихикала, зажимая рот ладошкой, и заговорщицки подмигивала мне. А я подмигивала в ответ, и это был наш общий секрет, наша общая радость. Бабушка смотрела на нас и улыбалась – смущенно, благодарно, с каким-то непередаваемым выражением на лице. Словно не верила, что это все происходит с ней. Что может быть так хорошо после всего, что случилось. Мы подъехали к дому. Дмитрий остановил машину у ворот, и я уже собиралась выйти, когда заметила стоящий чуть поодаль черный внедорожник. Волков. Он стоял возле своей машины, держа в руках папку с документами, и, заметив нас, сразу направился к воротам. Я вышла из машины, помогла бабушке, придержав ее под локоть. Аня выскочила следом, подпрыгивая от нетерпения. Волков остановился в паре шагов от нас. – Марина Витальевна, – поздоровался он, и в его голосе прозвучали извинительные нотки. – Простите, что приехал. Знаю, что у вас выходной, но Антон сказал, нужна ваша подпись. Я посмотрела на него, на папку с документами в его руках, на то, как он стоит, слегка напряженный, явно чувствуя себя неловко. Семён Игоревич Волков, человек, который управляет компаниями, ведет переговоры с миллионными оборотами, держит в узде десятки подчиненных и сейчас выглядит как школьник, который пришел не вовремя и не знает, как правильно извиниться. Что-то в этом было трогательным. И немного смешным. У меня было отличное настроение – лучшее за последние недели. В доме пахло яблочным пирогом, который мы с Аней испекли вместе. Рядом стояла девочка, которая уже успела стать мне родной. Ее бабушка наконец выписана из больницы… А еще я вдруг поняла: он приехал не только из-за подписи. Антон мог прислать документы с курьером, мог позвонить, мог подождать до завтра. Волков приехал сам. В мой выходной. К моему дому. Потому что хотел увидеть меня. И это осознание было… приятным. Странно, неожиданно приятным. – Семён Игоревич, – начала я, и сама удивилась легкости в своем голосе. – Вы знаете, глупо как-то обращаться друг к другу на «вы». Мы уже сколько времени работаем бок о бок? Давайте просто Марина и Семён. Если вы не против, конечно. Он на мгновение застыл, и я увидела, как в его глазах мелькнуло удивление. Потом что-то другое – теплое, почти радостное. Уголки его губ дрогнули, и он кивнул. – Не против. Марина, – произнес он мое имя медленно, словно пробуя на вкус. – Семён. В этот момент к воротам подъехала еще одна машина – знакомая серебристая. Алексей. Он вышел, держа в руках несколько пакетов из супермаркета, и замер, увидев нашу компанию. – Мам, я заехал в магазин, как ты просила… – он осекся, взгляд его метнулся от меня к Волкову и обратно. – А, здравствуйте. – Здравствуй, – ровно ответил Волков. Повисла пауза. Неловкая, натянутая. Я видела, как Алексей напрягся, как его пальцы сжали пакеты чуть сильнее, чем нужно. Видела оценивающий взгляд, который он бросил на Волкова. Аня между тем переминалась с ноги на ногу, явно теряя терпение. – Теть Марина, ну пойдем же! – не выдержала она. – Сейчас, солнышко, – успокоила я ее. – Не буду вам мешать, – сказал Волков, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. – У вас сегодня семейный праздник… – Семён, – сказала я, сама не веря, что произношу эти слова. – Присоединяйтесь к нам. Мы как раз собирались обедать. Ничего особенного, просто домашняя еда, но… будем рады. Секунду он смотрел на меня молча, словно пытаясь понять, правильно ли расслышал. Потом медленно спросил: – Вы уверены? – Уверена, – кивнула я. – Заходите. Алексей смотрел на меня с таким выражением лица, что я не могла разобрать – удивление там больше, непонимание или что-то еще. Но я лишь улыбнулась ему, взяла бабушку под руку и направилась к дому. – Пойдемте, – сказала я. – Аня с утра готовилась к вашей встрече. Если мы не зайдем немедленно, она взорвется от нетерпения. – Не взорвусь! – тут же возмутилась девочка, надувая щеки. – Я очень терпеливая! – Ага, вижу, какая терпеливая, – усмехнулся Алексей, поднимая пакеты. – Прямо как буддийский монах. – А кто это? – заинтересовалась Аня. – Потом расскажу, – отмахнулся сын, направляясь к дому. Волков замешкался на секунду, глядя нам вслед, потом последовал за нами…