Глава 28

Выходные пролетели незаметно, как всегда, бывает с хорошими днями – быстро, оставляя после себя приятную усталость и легкость на душе. В субботу мы с Аней и Ольгой Владимировной отправились в театр. Детский спектакль – «Золушка» – шел в старом театре на Петроградской стороне, в здании с колоннами и лепниной, пахнущем историей и нафталином. Аня была в восторге еще до начала представления, вертела головой, разглядывая расписной потолок, бархатные кресла, тяжелый занавес. – Теть Марина, а тут правда будет настоящая карета? – шептала она, усевшись между мной и бабушкой. – Посмотрим, – улыбнулась я, поправляя ей бантик на платье. Спектакль оказался милым, немного наивным, но искренним. Аня смотрела, не отрываясь, открыв рот, и когда Золушка танцевала с принцем, девочка тихонько вздыхала. Бабушка тоже смотрела, утирая украдкой слезы платком. А я сидела, обнимая Аню за плечи, и чувствовала, как что-то внутри оттаивает. Тепло. Простое человеческое тепло. После театра мы пошли обедать в уютное кафе неподалеку – маленькое, с клетчатыми скатертями, запахом выпечки и старомодной музыкой. Заказали блинчики с вареньем, горячий шоколад для Ани, чай для нас с бабушкой. Сидели у окна, смотрели на прохожих, болтали ни о чем. – Спасибо вам, Марина Витальевна, – тихо сказала Ольга Владимировна, когда Аня отвлеклась на воробьев за окном. – За все. За этот день. За… за то, что вы делаете для нас. – Не благодарите, – остановила я ее. – Мне это тоже нужно. И это была правда. Мне нужны были эти простые радости. Театр, кафе, детский смех. Они напоминали, что жизнь – это не только работа, цифры, проблемы. Что есть еще что-то важное. Вернувшись домой к вечеру, я заперлась в кабинете и взялась за дела цветочного бизнеса. Вопросов накопилось прилично – поставщики задерживали заказы, один из магазинов требовал ремонта, бухгалтер прислала отчет с вопросами по налогам. Я разбирала все методично, одно за другим, звонила, писала письма, принимала решения. К полуночи закончила. Голова гудела, но на душе было спокойно: еще одна проблема решена. Воскресенье началось с цирка. Мы приехали к началу представления: огромный шатер, пестрые афиши, запах попкорна и сахарной ваты. Аня была в полном восторге. Клоуны, акробаты, дрессированные собачки, жонглеры – она хлопала в ладоши, смеялась, вскрикивала от восторга. Но больше всего ее поразила канатоходка – хрупкая женщина в блестящем костюме, которая шла по тонкому канату под куполом цирка, балансируя с зонтиком в руках. – Как она это делает? – шептала Аня, сжимая мою руку. – Она же упадет! – Не упадет, – успокоила я. – Она профессионал. И действительно, женщина прошла по канату легко, изящно, словно гуляла по широкой дороге. В конце даже станцевала на нем, и зал взорвался аплодисментами. Вечером, уже дома, мы пересматривали записи выступлений канатоходцев на ютубе. Аня не могла оторваться, смотрела одно видео за другим, восхищенно ахала. Мы сидели втроем на диване – я, Аня и бабушка – укрывшись пледом, и просто наслаждались обществом друг друга. – А я тоже смогу так научиться? – спросила Аня. – Сможешь, – уверенно сказала я. – Если захочешь. Всему можно научиться. – Тогда я буду учиться! – решительно заявила девочка. – И буду ходить по канату! Бабушка улыбалась, гладила Аню по голове, и на ее лице было столько нежности, что мне стало тепло на душе. Ольга Владимировна постепенно осваивалась в доме. Она больше не сидела в своей комнате, выходила к нам, разговаривала, даже шутила иногда. А в воскресенье вечером, когда Лида готовила ужин, бабушка робко заглянула на кухню. – Лидия Петровна, можно я вам помогу? – спросила она. – Я без дела сидеть не привыкла. Руки чешутся что-то делать. Лида сначала хотела отказаться, я видела это по ее лицу. Но потом кивнула. – Ну, если хотите, почистите картошку, – протянула она нож и миску. Бабушка просияла. Села за стол и принялась за работу с таким энтузиазмом, словно ей поручили государственную тайну. Я наблюдала за этим из дверей и понимала, как важно это для нее. Чувствовать себя нужной. Полезной. Не обузой, а членом семьи… Понедельник начался, как обычно. Подъем в шесть тридцать, душ, кофе, дорога в офис. Дмитрий молчал, как всегда, и я была благодарна за это молчание – слишком рано для разговоров. В офисе я с головой погрузилась в работу. Отчеты, которые нужно проверить. Договор с новым клиентом, который требует доработки. Звонок от банка, менеджер интересовался, когда мы планируем погасить очередной транш. Я заверила его, что в срок, хотя не была уверена. Время летело незаметно. Я подняла голову от документов, только когда услышала стук в дверь. – Войдите, – сказала я, не отрываясь от бумаг. Дверь открылась, и я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. Что-то изменилось в воздухе, стало плотнее, тяжелее. Подняла взгляд. Семён стоял на пороге. Высокий, в темном костюме, с усталым лицом. Но главное – его глаза. В них не было обычной спокойной уверенности. Вместо этого что-то мрачное, тяжелое. – Семён, – я встала, неожиданно для себя обрадовавшись его появлению. – Ты вернулся. Как Москва? Он не ответил сразу. Прошел в кабинет, закрыл за собой дверь и остановился у окна, глядя на город. – Нашли Виктора, – произнес он глухо. Я замерла. Сердце пропустило удар. – Где? – Он сам вышел на связь, – Семён повернулся ко мне, и я увидела напряжение в каждой линии его тела. – Позвонил своему знакомому. Попросил выслать денег на билет. Кажется, моя дочь кинула его. Оставила ни с чем. Он произнес это ровно, без эмоций, но я слышала боль в его голосе. Боль отца, который понимает, что его ребенок способен на подлость. – Семён… – начала я, но он поднял руку, останавливая. – Не надо, – сказал он. – Я знаю, что вы хотите сказать. Но факт остается фактом. Моя дочь бросила человека в чужой стране без денег. Это… это мерзко. Я молчала. Что тут скажешь? Он прав. – Где он сейчас? – спросила я, переводя разговор на практические вещи. – В Праге, – Семён потер лицо рукой. – Знакомый выслал ему деньги. Виктор купил билет. В среду прилетает в Москву. Мои люди встретят его в аэропорту. – И что дальше? – Привезут сюда. К вам. Как договаривались. Я кивнула, переваривая информацию. Значит, через три дня Виктор будет здесь. Наконец-то подпишет документы. Опека над Аней станет официальной. Это хорошо. Это то, чего я добивалась. Так почему же внутри так тревожно? Семён тяжело опустился в кресло напротив моего стола. Локти на коленях, голова в руках. Он выглядел… разбитым. Уставшим не физически, а морально. Словно груз, который он нес, стал невыносимым. Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри сжимается. Этот сильный, уверенный мужчина, который всегда был опорой, сейчас сам нуждался в поддержке. Я встала. Обошла стол. Подошла к нему. И впервые за все время нашего знакомства прикоснулась к нему. Положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, поднял голову. Посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах было столько боли, что сердце защемило. – Семён, – тихо сказала я. – Не все зависит от нас. Ты сделал все, что мог. Я уверена, ты сделал все, чтобы твоя дочь выросла достойным человеком. Он усмехнулся горько. – Видимо, не все, – произнес он. – Раз она такой выросла. – Дети делают свой выбор, – продолжала я, не убирая руку. – Ты не можешь контролировать их всю жизнь. И не можешь винить себя за их ошибки. – Могу, – возразил он. – Я ее отец. Я должен был… научить ее. Вложить в нее правильные ценности. – Ты вложил, – твердо сказала я. – Но она выбрала другой путь. Это ее выбор. Не твой. Он смотрел на меня долго, внимательно. Потом медленно накрыл мою руку своей. Ладонь большая, теплая, шершавая. – Спасибо, – произнес он тихо. – За это. Мы так и стояли – я рядом с его креслом, моя рука на его плече, его рука на моей. Тишина между нами была не неловкой, а… правильной. Словно мы нашли точку соприкосновения, где слова не нужны. Потом Семён убрал руку, откинулся в кресле и вздохнул. – Одно утешает, – сказал он, и в голосе его прозвучали горькие нотки. – Она очень умна. В отличие от ее матери. Я вернулась на свое место, села напротив. Понимала, что ему нужно выговориться. – Ее мать была… другой, – продолжил Семён, глядя в окно. – Красивая, яркая, но пустая. Я женился на ней молодым, глупым. Думал, что любовь – это страсть, бабочки в животе, постоянный драйв. Ошибся. Любовь – это другое. Это когда рядом с человеком спокойно. Когда не нужно притворяться. Когда можешь быть собой. Он замолчал, потом добавил тихо: – Мы развелись, когда Ангелине было пять. Я думал, что она не помнит скандалов, упреков, разборок. Но она помнила. И выросла… такой. – Может, еще не все потеряно, – осторожно предположила я. – Может, она изменится. – Может, – не слишком уверенно согласился Семён. – Но я в это уже не верю. Мы помолчали. Я не знала, что сказать. Утешать? Поддерживать? Или просто молчать рядом? В дверь постучали. Света заглянула в кабинет. – Марина Витальевна, вам звонят из банка, срочно. – Сейчас, – кивнула я. Семён поднялся. – Я отвлек тебя от работы, – сказал он. – Извини. – Ты не отвлек, – возразила я. – Я рада, что ты пришёл. Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то мелькнуло. Благодарность. Тепло. – Спасибо, Марина, – произнес он. – За то, что выслушала. – Всегда пожалуйста, – ответила я. Он направился к двери, но на пороге остановился, обернулся. – Я скучал, – сказал он просто. – По тебе. По этому кабинету. По работе с тобой. И вышел, не дожидаясь ответа. Я осталась сидеть, уставившись в закрытую дверь. Сердце колотилось где-то в горле. «Я скучал по тебе». Три простых слова. Но от них внутри все перевернулось. Телефон на столе настойчиво звонил. Я подняла трубку, автоматически ответила на вопросы банковского менеджера, что-то пообещала, что-то согласовала. Но мысли были совсем не о банке. Семён вернулся. И я поняла, что тоже скучала. Скучала по его присутствию, по его спокойной уверенности, по тому, как он смотрел на меня. Скучала по человеку, который просто делал, а не обещал. Который был опорой, а не обузой. И это пугало. Потому что означало, что я начинаю зависеть от него. Эмоционально зависеть. А я не хотела повторять ошибок прошлого. Не хотела снова доверять и снова ошибиться. Но когда вспоминала, как его рука накрыла мою, как он смотрел на меня благодарно, понимала, что уже поздно. Я уже начала доверять…