Глава 29

Я не могла сосредоточиться. Совсем. Сидела за столом, уставившись в монитор, где мигал курсор в пустом документе. Должна была составить план закупок на следующий месяц, согласовать смету, проверить договоры. Важные дела, срочные. Но мозг отказывался работать. Сегодня прилетал Виктор. Эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка, не давая думать ни о чем другом. Сегодня. Через несколько часов. Я увижу человека, с которым прожила двадцать пять лет. Который предал, обманул, бросил и сбежал с чужими деньгами и молодой любовницей. Что я ему скажу? Как посмотрю в глаза? Я попыталась представить эту встречу. Но каждый раз картинка расплывалась, как плохая фотография. Виктор в моем воображении был каким-то размытым, нечетким. Будто я пыталась вспомнить лицо человека, которого не видела много лет. Странно. Мы развелись всего несколько недель назад. А ощущение, что прошла целая жизнь. Я встала, подошла к окну. Город внизу жил своей жизнью – машины, люди, суета. А я стояла здесь, на двадцать третьем этаже, и чувствовала себя отрезанной от всего этого. Запертой в стеклянной коробке с собственными мыслями. Телефон на столе звонил уже третий раз за последние полчаса. Я игнорировала. Не могла сейчас ни с кем разговаривать, решать проблемы, делать вид, что все в порядке. В дверь постучали. Я даже не обернулась. – Не сейчас, Света. – Это не Света. Голос Семёна заставил меня обернуться. Он стоял на пороге, в руках держал два стакана кофе. Прошёл в кабинет, поставил один стакан на мой стол, второй оставил себе. – Ты не отвечаешь на звонки, – заметил он, садясь в кресло напротив. – Знаю, – я вернулась за стол, взяла кофе. Горячий, с лёгкой горчинкой. – Просто… не могу сейчас. – Понимаю. Он не стал расспрашивать, не стал утешать пустыми словами. Просто сидел рядом, молчаливая поддержка. Мы пили кофе в тишине. Я смотрела в окно, он смотрел на меня. Наконец, я не выдержала: – Когда? – Через два часа, – ответил он спокойно. – Самолёт приземлился полчаса назад. Мои люди встретили его в аэропорту. Сейчас везут сюда. Два часа. Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд. – Я подумал, ты не захочешь видеть его в своём доме, – добавил Семён. – Поэтому привезут сюда. В офис. Он был прав. Я не хотела, чтобы Виктор появился в моём доме. В том месте, где живут Аня, Алексей, бабушка. Где моя жизнь, настоящая, новая. Он не имел права туда войти. – Спасибо, – сказала я тихо. – Ты прав. Семён кивнул, сделал глоток кофе. Потом спросил: – Ты готова? Была ли я готова? Я не знала. Пыталась представить, что скажу Виктору. Как посмотрю на него. Но все слова, которые приходили в голову, казались неправильными. Слишком пафосными или слишком жалкими. Слишком злыми или слишком равнодушными. – Не знаю, – призналась я. – Думала, что буду злиться. Кричать. Требовать ответов. Но сейчас… сейчас просто пустота. Будто все это случилось не со мной. Будто я смотрю чужой фильм. – Это нормально, – заметил Семён. – Ты уже прожила эту боль. Пережила предательство. Теперь он для тебя просто человек, который должен подписать бумаги. Не больше. Может, он и был прав. Виктор стал для меня формальностью. Препятствием, которое нужно убрать, чтобы двигаться дальше. Я больше не чувствовала к нему ни любви, ни ненависти. Только… пустоту. Всё сейчас казалось таким далёким. И это было очень странно. Два часа тянулись мучительно медленно. Каждая минута растягивалась, как жвачка. Семён, видя моё состояние, пытался отвлечь. – Расскажи про новый контракт, – предложил он. – Как идут дела с поставками? Я механически начала рассказывать. Про график, про склады, про проблемы с таможней. Он слушал, задавал вопросы, предлагал решения. Но я видела, что он делает это не потому, что действительно нужно обсудить работу. Он просто хотел занять моё внимание, не дать мне погрузиться в тревожные мысли. Это помогало. Немного. Но тревога всё равно сидела внутри, как колючий комок. Потом он рассказывал про Москву. Про встречи с партнёрами, про новый проект, который собирается запустить. Я слушала вполуха, кивала в нужных местах, но мысли были совсем не о бизнесе. Часы на стене показывали без пятнадцати три. Я смотрела, как секундная стрелка медленно ползёт по циферблату. Тик. Тик. Тик. – Марина, – голос Семёна вернул меня в реальность. – Дыши. Я поняла, что задержала дыхание. Выдохнула, глубоко вдохнула. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки под столом, чтобы он не видел. – Всё будет хорошо, – сказал он тихо, но уверенно. – Я рядом. Ты не одна. Эти слова подействовали лучше любого успокоительного. Я кивнула, выпрямилась в кресле. Да. Я не одна. Семён здесь. И что бы ни случилось, он на моей стороне. Ровно в три часа я услышала звуки в приёмной. Голоса, шаги, звук открывающейся двери. Дверь распахнулась. Первым вошёл незнакомый мужчина. Крепкий, лет сорока, с непроницаемым лицом. Охранник. За ним – Виктор. Я смотрела на него и не могла поверить своим глазам. Это был не тот элегантный, ухоженный мужчина, которого я знала двадцать пять лет. Передо мной стоял… кто? Незнакомец в мятой рубашке, небритый, с тёмными кругами под глазами. Волосы растрёпаны, на губах высокомерная улыбка, за которой я, как ни странно, отчётливо видела страх. Он выглядел… жалко. Да, именно так. Жалко. За ним вошёл ещё один охранник. Они встали по бокам от двери, скрестив руки на груди. Молчаливые стражи. Виктор не поздоровался. Не посмотрел на меня. Прошёл к столу и, не спрашивая разрешения, уселся в кресло – в моё кресло, за мой стол. Откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, медленно осмотрел кабинет. Его взгляд скользил по стенам, по окнам, по мебели. Будто он оценивал убытки. Считал, что потерял. Наконец, его взгляд остановился на Семёне. – Неплохо ты здесь устроился, – произнёс Виктор с усмешкой, кивнув на Волкова. – Мою фирму отжал. И жену тоже. Один из охранников шагнул вперёд, ткнул Виктора в спину. – Сиди тихо. Виктор дёрнулся, выругался сквозь зубы, но замолчал. А мне вдруг стало мерзко. Физически, до тошноты мерзко. Где-то в глубине души я всё ещё думала – глупо надеялась – что он совершил ошибки и сейчас жалеет. Что он пришёл извиниться, попросить прощения. Что хоть капля раскаяния в нём осталась. Мне даже было его немного жаль. Брошенный любовницей, обокраденный, вынужденный вернуться с протянутой рукой. Но сейчас, глядя на эту высокомерную усмешку, слушая его слова, я поняла: я совершенно не знала этого человека. Двадцать пять лет прожила рядом с незнакомцем. И сейчас винила себя. За то, что была так слепа. За то, что не видела, кто он на самом деле. Я подошла к шкафу. Достала из ящика папку с документами. Положила её перед Виктором. Не здороваясь. Не глядя в глаза. – Подпиши, – сказала я сухо, отстранённо. Будто разговаривала не с бывшим мужем, а с курьером, который принёс посылку. Виктор скользнул взглядом по обложке папки, потом посмотрел на меня. Усмешка стала шире. – Документы об опеке? Серьёзно? – он откинулся назад, скрестил руки на груди. – Марина, ты всегда была жалостливой. Но это тебя погубит. Ты же понимаешь, что берёшь на себя чужого ребёнка? Проблемного ребёнка. Дочь любовницы. – Подпиши, – повторила я ровно. – Ты слишком наивна, – продолжал он, не обращая внимания на мои слова. – Веришь человеку, который подставил меня, чтобы забрать нашу компанию. – Он кивнул на Семёна. – Он использует тебя, Марина. Разве ты не видишь? Я молчала. Семён тоже молчал, стоя рядом. Не оправдывался, не возражал. Просто стоял, как скала. Виктор наклонился вперёд, понизил голос до заговорщического тона: – Его дочурка такая же, как и он. Мы с ней планировали разбежаться в Америке в разные стороны. Я ей – половину денег, она мне – половину. Честно. По-партнёрски. Но знаешь, что она сделала? Он невольно потёр бок, и я заметила, как он поморщился от боли. – Притащила в номер моей гостиницы бугаев, – продолжал Виктор, и в его голосе прозвучала злость, смешанная с обидой. – Которые заставили меня подписать документы о переводе всех денег на её счета. Все, Марина. До последнего цента. Такая же тварь, как и её папаша. Играет нечестно. Он снова потёр бок, и я поняла – его били. Может, не сильно, но достаточно, чтобы он запомнил. Семён стоял неподвижно. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он не отреагировал на слова Виктора, не защищался, не оправдывался. Просто молчал. Может, дал Виктору высказаться. А может, не хотел оправдываться перед человеком, чьё мнение ничего не значило. Я посмотрела на Виктора. На этого жалкого, обиженного мужчину, который винил в своих проблемах всех вокруг, но только не себя. – Подпиши документы, – повторила я в третий раз, и мой голос стал жёстче. – И больше не появляйся в моей жизни. В жизни сына. И дочери. Ты для нас чужой человек. Виктор откинулся назад, усмехнулся. – А если не подпишу? Я улыбнулась. Холодно, без тепла. – Тебя заставят, – сказала я спокойно. – Но я надеюсь, что ты благоразумный человек. И капля совести у тебя осталась. Виктор смотрел на меня долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на Семёна, потом на охранников у двери. Просчитывал шансы. И понимал, что их нет. – Сколько? – спросил он наконец. – Сколько ты дашь мне за подпись? Торговаться. Конечно. Я должна была предвидеть это. – Ни копейки, – отрезала я. – Тогда не подпишу, – он скрестил руки на груди, изобразив на лице упрямство. Семён, до этого молчавший, наконец заговорил. Его голос был спокойным, ровным, но в нём звучала сталь: – Твоя подпись, и я не упеку тебя за решётку. Я просто отпущу тебя. С условием. Он сделал паузу, давая словам осесть. – Ты покинешь этот город. Навсегда. Уедешь, куда захочешь. Владивосток, хоть Антарктида. Мне всё равно. Но здесь ты больше не появишься. Никогда. Виктор открыл рот, но Семён продолжил, не давая ему вставить слово: – Или я подам в суд. И ты сядешь. Доказательств твоих махинаций хватит, поверь мне. Мошенничество в особо крупном размере, группой лиц по предварительному сговору. Статья тяжёлая. А там, через суд, тебя лишат родительских прав. Законно, официально. Он сделал ещё один шаг вперёд, наклонился к Виктору. Голос стал тише, но от этого ещё страшнее: – А я ещё сделаю всё, чтобы жизнь за решёткой стала для тебя адом. У меня есть связи. Много связей. И я ими воспользуюсь. Ты пожалеешь, что родился на свет. Виктор побледнел. На его лице не осталось и следа высокомерной усмешки. Только страх. Чистый, животный страх. – Так что выбирай, – закончил Семён, выпрямляясь. – Подпись и свобода. Или суд и тюрьма. Тишина в кабинете была оглушительной. Я слышала тиканье часов на стене, гудение вентиляции, собственное сердцебиение. Виктор сидел, сжав кулаки на коленях. Смотрел на документы перед собой. Потом выругался – коротко, зло. Схватил ручку, которую я положила рядом с папкой. Открыл первый документ. Отказ от родительских прав на Аню. Расписался внизу страницы – нервно, размашисто, почерк прыгал. Перевернул страницу. Второй документ – согласие на опеку. Снова подпись. Третий. Четвёртый. Он подписывал механически, не читая, просто ставил автограф там, где я показывала. Когда закончил, швырнул ручку на стол. – Доволен? – бросил он Семёну. – Очень, – спокойно ответил тот. – Можешь идти. Виктор поднялся. Посмотрел на меня последний раз. В его взгляде была злость, обида, что-то похожее на разочарование. – Ты пожалеешь, Марина, – сказал он тихо. – Пожалеешь, что связалась с ним. Он тебя использует и выбросит. Как использовал меня. Как использовал свою дочь. – Выведите его, – бросил Семён охранникам. Они взяли Виктора под руки, потащили к выходу. Он не сопротивлялся, только обернулся на пороге: – Передай Лешке… – начал он, но осёкся. – Неважно. Передавать нечего. Дверь закрылась за ним. Звук шагов в коридоре, потом тишина. Мы с Семёном остались одни в кабинете. Я стояла у стола, держась за край столешницы. Ноги подкашивались, дыхание сбилось. Только сейчас до меня дошло – всё. Виктор подписал. Аня теперь официально под моей опекой. Это конец. Конец старой жизни, конец связи с человеком, который предал меня. – Марина, – голос Семёна вернул меня в реальность. – Садись. Ты бледная. Я послушно опустилась в кресло. Руки дрожали. Я сжала их вместе, чтобы не видно было. Семён обошёл стол, присел на корточки рядом с моим креслом. Взял мои руки в свои – большие, тёплые, надёжные. – Всё позади, – сказал он тихо. – Он больше не вернётся. Я прослежу. Я смотрела на наши сцепленные руки. На его сильные пальцы, которые аккуратно, бережно держали мои. И вдруг меня накрыло. Слёзы хлынули сами – горячие, неудержимые. Я плакала, не сдерживаясь, уткнувшись лицом в его плечо. Плакала от облегчения, от усталости, оттого, что всё, наконец, закончилось. Семён не говорил ничего. Просто держал меня, гладил по спине, давал выплакаться. Я не знала, сколько это длилось. Минуту? Пять? Десять? Но когда слёзы закончились, я почувствовала себя… легче. Будто сбросила огромный груз, который тащила на себе все эти недели. Я отстранилась, вытерла глаза. Посмотрела на Семёна. – Прости, – прошептала я. – Я не хотела… – Не извиняйся, – перебил он, поднялся, достал из кармана чистый платок, протянул мне. Я взяла, вытерла лицо. – Спасибо, – сказала я. – За всё. За то, что был рядом. За то, что… сделал всё так, как надо. Он посмотрел на меня долго, внимательно. – Марина, – произнёс он тихо. – Я сделаю для тебя всё. Что угодно. Ты только попроси. В его глазах было столько тепла, столько искренности, что у меня перехватило дыхание. Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула, отводя взгляд.