Глава 21

Наше затянувшееся молчание нарушила официантка, подошедшая забрать посуду. Она осторожно взяла наши чашки, словно чувствуя напряжение, повисшее над столиком.

— Что-нибудь ещё? — спросила она с профессиональной улыбкой, быстро протерев стол салфеткой.

Мы переглянулись. Андрей выглядел измученным — глаза покраснели, на лбу проступили капельки пота, несмотря на прохладу в кафе. Я чувствовала себя не лучше — голова гудела от обилия информации.

— Нет, спасибо, — ответил Андрей и достал кошелёк. — Принесите, пожалуйста, счёт.

Когда официантка отошла, я решилась задать ещё один вопрос, который не давал мне покоя:

— А Ирина... она знает о твоей болезни?

— Нет. Я никому об этом не говорил. Ни ей, ни коллегам. Вообще никому… Оль, после того случая в торговом центре... — он резко сменил тему, встряхнув головой, — я многое понял. И Ирина... она не должна была так говорить с Катей. Я хотел извиниться за эту сцену.

— И что дальше? — мой голос звучал почти спокойно, хотя внутри всё переворачивалось.

— Я не знаю, — он пожал плечами с какой-то беспомощностью. — Живу дальше. Пытаюсь справиться с болезнью, с работой, с этой новой реальностью.

Мы снова замолчали. У соседнего столика смеялась пара студентов, официантка протирала стойку. Жизнь продолжалась, такая обычная, такая нормальная. А между нами лежало признание, которое пугало.

— Что с лечением? — наконец спросила я, удивляясь тому, как практично прозвучал мой вопрос.

— Я прохожу курс, — ответил он, не поднимая глаз. — Какая-то терапия... врачи говорят много терминов, я не все запомнил. Прогноз... неплохой. Врачи говорят, что при моём типе рака и стадии шансы на полное выздоровление около семидесяти процентов.

Семьдесят процентов. Хорошие шансы. Но тридцать процентов — это тот самый страх, который толкнул его в объятия Ирины, который заставил принимать безумные решения, разрушить нашу семью.

— Почему ты мне не доверился? — вопрос вырвался сам собой, и в нём было больше обиды, чем я хотела показать. — Мы прожили пятнадцать лет вместе, Андрей. Пятнадцать лет. Я была бы рядом. Помогла бы тебе пройти через это. Мы бы справились вместе.

— Я знаю, — он опустил глаза. — Теперь знаю. Но тогда... Ты и так тянула всё — работу, дом, Катю, больную маму. Я не хотел быть ещё одним бременем.

— Поэтому решил стать предателем? — горечь прорвалась наружу, и я сразу пожалела о своих словах. Но было поздно.

— Да, — неожиданно согласился он. — Именно так. Я решил, что лучше ты будешь меня ненавидеть как предателя, чем жалеть как больного, умирающего мужа. Эгоистично, да? Трусливо?

Я не ответила. Что я могла сказать? Что да, это было эгоистично? Что он лишил меня права выбора, права быть рядом, поддержать в трудную минуту? Что, возможно, если бы он сразу рассказал, всё сложилось бы иначе?

Вместо этого я спросила о другом:

— А врачи... ты уверен в их компетентности? В диагнозе?

Он пожал плечами.

— Это хорошая клиника. Дорогая. С хорошей репутацией.

— Но ведь бывают ошибки, — я подалась вперёд. — Ты проходил обследование где-то ещё? Получал второе мнение?

— Нет, — он покачал головой. — Зачем? Симптомы, анализы — всё указывает на рак.

Я глубоко вздохнула. Перед мысленным взором пронеслись картины — Андрей в больничной палате, Андрей, теряющий вес и волосы от химиотерапии, Андрей, которого больше нет...

— Ты должен пройти обследование ещё раз, — твёрдо сказала я. — В другой клинике. Для уверенности.

Он смотрел на меня с удивлением, словно не ожидал такой реакции.

— Ольга, я не за этим...

— Я знаю, — перебила я его. — Ты пришёл объясниться. Но это не меняет того факта, что тебе нужно второе мнение. Всегда нужно второе мнение при таком диагнозе.

— Зачем? Чтобы продлить надежду?

— Чтобы быть уверенным, — я сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали. — Чтобы знать, что ты делаешь всё возможное. Если не ради себя, то ради Кати.

Мы смотрели друг на друга через столик маленького кафе, и между нами будто пролегла целая жизнь — наша общая прошлая жизнь, со всеми её радостями, трудностями, надеждами и разочарованиями.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я запишусь на обследование. Но не поэтому я хотел встретиться.

— А почему?

— Я хотел, чтобы ты знала правду. Чтобы Катя знала... когда будет готова услышать. Не для того, чтобы оправдать себя. Просто чтобы объяснить. И ещё...

Он замолчал, и я увидела, как в его глазах блеснули слёзы. Андрей никогда не плакал. За пятнадцать лет нашего брака я видела его слёзы лишь дважды — когда родилась Катя и когда умер его отец.

— И ещё? — мягко подтолкнула я.

— Попросить прощения, — его голос дрогнул. — Не за болезнь. За то, как я с ней справлялся. За трусость. За ложь. За предательство. Я не прошу тебя снова впустить меня в свою жизнь. Просто хочу, чтобы ты знала: я сожалею. Каждый день, каждую минуту я жалею о том, что сделал с нами.

Он сделал паузу, провёл рукой по лицу, а затем добавил тише:

— И... по поводу развода. Я не буду претендовать ни на что. Квартира останется тебе и Кате. Полностью. Считай это... попыткой хоть как-то искупить свою вину.

Я смотрела на него — на этого изменившегося, постаревшего мужчину, который когда-то был центром моей вселенной, моей опорой, моим спутником. Теперь он был просто Андреем — со своими страхами, ошибками, сожалениями. Человеком, который причинил мне и моей дочери невыносимую боль. Человеком, который сам сейчас страдал — от болезни, от одиночества, от осознания своих ошибок.

Я хотела ненавидеть его. Часть меня до сих пор ненавидела. Но другая часть — та, что помнила наши счастливые годы, его поддержку, его улыбку — эта часть разрывалась от сострадания.

— Завтра я позвоню своему знакомому врачу, — сказала я наконец. — Он работает в онкологическом центре. Попрошу его записать тебя на консультацию. Как можно скорее.

Андрей смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Благодарность? Удивление? Надежда?

— Спасибо, — просто сказал он. — Ты всегда была сильнее меня.

Мы допили кофе в тишине. О чём ещё говорить? Что ещё сказать после такого признания? Он оплатил счёт — я не стала спорить. Мы вышли на улицу, в прохладный осенний день, и остановились у входа в кафе, не зная, как попрощаться.

— Я позвоню, когда узнаю насчёт консультации, — сказала я, натягивая перчатки.

— Оля, — он вдруг коснулся моей руки, и от этого прикосновения я вздрогнула. — Не говори пока Кате. Пожалуйста. Я сам хочу ей рассказать, когда буду готов. Когда буду уверен, что смогу ответить на все её вопросы.

Я кивнула. Он был прав. Такие новости нельзя преподносить вторыми руками. Кате и так досталось слишком много потрясений за последнее время.

— До свидания, Андрей, — я не стала дожидаться его ответа, просто развернулась и зашагала прочь, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Я шла по улице, не замечая ни людей вокруг, ни проезжающих машин. В голове крутились его слова, его признание, которое меняло всё и ничего не меняло одновременно. Да, теперь я знала причину. Но это не отменяло боли, которую он причинил. Не отменяло разрушенной семьи, разбитого доверия, всех слёз, пролитых мной и Катей.

И всё же... что-то изменилось. Словно где-то внутри треснула и начала таять ледяная глыба гнева и обиды, которая держала меня в плену все эти месяцы. Не полностью, нет. Но трещина появилась.

Потому что, как бы я ни старалась, я не могла не представлять, что чувствовал он — узнав о страшном диагнозе, боясь сказать, боясь добавить мне забот, боясь увидеть в моих глазах жалость... Я слишком хорошо знала этого человека, чтобы не понимать его страхов.

К вечеру я позвонила ему, но не застала — автоответчик предложил оставить сообщение. «У тебя запись на консультацию на следующий вторник, девять утра. Адрес скину смс. Приходи пораньше, там нужно заполнить документы».

Когда я положила трубку, то поймала на себе внимательный взгляд мамы. Она ничего не спросила, но в её глазах я видела понимание. Всегда видела.

— Всё в порядке? — только и сказала она.

— Не знаю, — честно ответила я.