Глава 39 - Нет выбора

Дождь за окном кафе превратился в монотонный шепот, сливаясь с тихим перезвоном ложек о фарфор. Я смотрю на Юру, на его пальцы, обхватившие чашку с кофе – те самые пальцы, которые знали мёд моего тела лучше, чем я сама.

— Ты не изменился, — говорю я, и голос звучит чужим. — Все те же шантаж, те же ультиматумы.

Он усмехается, откидываясь на спинку стула.

— Нет, малыш. Я стал честнее. Раньше я просто брал то, что хотел. Теперь даю тебе выбор.

— Какой выбор? — я сжимаю чашку, чтобы пальцы не дрожали. — Либо Артём умирает, либо я становлюсь твоей пленницей?

— Ты будешь живой, — поправляет он. — С деньгами, безопасностью, именем. А он… — Юра пожимает плечами, — получит шанс. Больше, чем дал бы ему Влад.

Я знаю, что он прав. Влад не прощает предателей. Если Артём у него – он уже в петле.

— Почему ты вообще его не добил? — спрашиваю я. — Раз уж нашли его.

Юра медленно проводит пальцем по краю блюдца.

— Ну, его нашел не я, а Влад. Но я…да. Это я повлиял на то, что Жнец жив. Он ведь тебе не безразличен. А значит, может быть полезен.

В его глазах – холодный расчёт. Не ревность, не злость. Просто бизнес.

— Ты хочешь, чтобы я благодарила тебя за то, что не убил человека?

— Я хочу, чтобы ты была умнее, — он внезапно наклоняется вперед, и его дыхание обжигает мою кожу. — Ты думаешь, ФСБ тебя отпустит? Даже если я исчезну? Они будут копать, пока не найдут грязь. А когда найдут – либо посадят, либо завербуют. И где тогда будет твой ребенок?

Я закрываю глаза.

Он бьёт в самое больное.

— Ты всё продумал.

— Всегда, — он отпивает кофе. — Билеты уже ждут. Через час мы должны быть в аэропорту.

— А если я сбегу прямо сейчас?

Юра ставит чашку с тихим звоном.

— Тогда через два часа Влад получит видео, где Жнец признаётся в работе на ФСБ. Думаешь, его хватит надолго?

Меня тошнит.

Я ненавижу его.

Но больше всего ненавижу себя – за то, что понимаю его логику.

— Мне нужно вещи собрать, — говорю я.

— Ничего брать не надо. Всё куплю новое.

— Мне нужны мои вещи, Юра.

Мы смотрим друг на друга. Молча.

Наконец, он вздыхает:

— Ты думаешь, я идиот? Там тебя ждут агенты, Лада. Нет. Или сейчас едешь со мной или скажи Артему прощай.

Я стискиваю зубы.

– Ладно! Едем!

Мы выходим из кафе вместе, но я ощущаю себя пленницей на поводке. Юра не касается меня, но его рука рядом, всегда чуть впереди — будто в любой момент сомкнёт стальную хватку. Дождь всё ещё стелется по асфальту, но теперь он кажется холоднее.

Машина ждет на углу. Водитель смотрит в зеркало, не встречаясь с моим взглядом. Я сажусь на заднее сиденье, Юра рядом. Двери хлопают, и город остается за потемневшим стеклом.

— Ты злишься, — спокойно говорит Юра. — Но это ничего не меняет.

Я смотрю на капли, что бегут по стеклу, и думаю о том, что где-то сейчас Артём, наверное, курит, глядя в окно, и не знает, жив ли он ещё. Я должна ему — хотя бы попытаться.

— Куда мы летим? — спрашиваю.

— В Швейцарию. Я же говорил. У меня там недвижка, — отвечает Юра. — Потом в Англию, есть второе гражданство. Но сначала — безопасность. Потом — всё остальное.

Он снова так говорит, будто речь идёт о покупке машины, а не о моей жизни. Я чувствую, что если сейчас не заговорю, сойду с ума.

— А если я всё-таки попробую сбежать? Ты ведь не сможешь меня удерживать вечно.

Юра усмехается, но без веселья.

— Ты не понимаешь, Лада. Это не плен. Это — сделка. Ты мне — свою волю, я тебе — свободу для других.

— Ты ведь знаешь, что я никогда не буду твоей.

Юра смотрит в окно, и впервые я вижу в его профиле усталость.

— Ты будешь моей ровно настолько, насколько захочешь спасти Артёма. А потом… — он замолкает, и в салоне раздаётся только ровный шум дождя и двигателя.

Время будто вязнет в каждом перекрёстке, в каждом светофоре, в каждом мокром отблеске фар на асфальте. Машина неслышно скользит по городу, а я сижу, вжавшись в угол сиденья, и гадаю: так ли чувствуют себя животные в клетке? Или хуже — те, кто уже понял, что клетка теперь навсегда.

Юра молчит, погружённый в свои мысли, его профиль отсекает свет от фонарей, и я замечаю, как он кажется старше, чем был. Может, это я просто смотрю иначе, или он и правда устал. Но даже его усталость — это не слабость, а холодная выверенная стратегия.

Водитель не подаёт признаков жизни: ни тебе взгляда, ни сморщенного лба, ни вопроса. Просто едет, слушая приказы. Всё вокруг — будто часть какого-то давно отрепетированного ритуала, где у меня роль — и я её уже не выбираю.

Я вспоминаю Артёма: его руки, которые дрожали, когда он смеялся; его глаза, в которых отражался мой страх и моя надежда. Я должна ему — слишком многое. Но сейчас, здесь, я даже себе ничего не должна: всё уже решено за меня.

Мы подъезжаем к аэропорту. Дождь не прекращается, будто город не хочет отпускать меня, вымывая последние следы моего присутствия. Юра выходит первым, не оборачиваясь, но мне не нужно напоминать — я иду за ним, потому что знаю: попытка бежать сейчас — приговор не только мне.

Зал аэропорта встречает нас безликой суетой. Люди вокруг спешат к своим, к новым жизням, к старым проблемам, и только я чувствую себя как вещь, которую кто-то перевозит через границу. Юра держит мой паспорт, билеты, даже телефон он забрал ещё в машине.

— На регистрацию, — коротко бросает он, и я послушно следую за ним. Не потому что боюсь — потому что не вижу смысла в сопротивлении.

Полная пустота какого-то неизвестного аэропорта, сканеры, равнодушные взгляды сотрудников. Всё кажется нереальным, как в дурном сне. Я замираю на мгновение, когда мимо проходит семья с маленькой девочкой — она держит маму за руку, и я вдруг понимаю, что если бы сейчас была возможность, я бы бросилась в этот поток жизни, не оглядываясь.

— Ты ведь могла бы просто всё упростить, — вдруг говорит Юра, когда мы проходим контроль. Его голос мягче, чем раньше, но от этого только страшнее. — Сказать мне "нет". Но ты не скажешь.

Я смотрю на него — и вижу не врага, не спасителя, а просто человека, который однажды поверил, что любовь — это война, где главное — не проиграть.

— Ты ведь мог бы просто убить меня, — голос мой звучит глухо, словно это говорит кто-то другой.

Юра улыбается — устало, почти по-человечески.

— Мог бы. Но тогда кто будет страдать сильнее — ты или я?

Я не отвечаю. Всё внутри меня сжимается, ломается, превращается в глухой комок боли. Я больше не знаю, ради кого я борюсь — ради Артёма, ради ребёнка, которого ещё даже не держала на руках, или ради себя, которую уже почти не осталось.

Посадка объявлена. Мы идём к выходу на посадку. Я бросаю последний взгляд на мокрый, серый город за иллюминатором — он становится всё дальше, всё нереальнее.

— Я многое переосмыслил в коме, — вдруг шепчет Юра, когда мы садимся в кресла. — Когда-нибудь ты тоже поймёшь, что иногда лучший выбор — это не выбирать вообще.

Самолёт медленно выкатывается на взлётную полосу, и я вдруг понимаю: теперь у меня действительно нет выбора. Всё, что было — осталось за чертой дождя, за стеклом, за этим городом. Вперёд — только неизвестность, чужие страны и своя собственная, новая клетка.

Я закрываю глаза и впервые за весь день позволяю себе плакать. Тихо, чтобы никто не увидел, чтобы даже Юра не догадался — потому что если он увидит, он победит меня совсем.