13

Алиса

Шаги по коридору кажутся слишком громкими даже среди фонящего шума клиники.

С каждым шагом я напрягаюсь все сильнее и сильнее.

Ой, Алиска, да прекрати уже драматизировать!

Будто у тебя впервые не получается.

Я стараюсь себя подбадривать, говорю о том, что в этом посещении ничего, ну совершенно ничего особенного нет…

Но работает это плохо – будто я сама чувствую собственную ложь.

Каждый звук – щелчок каблуков, шорох дверей, чьи-то приглушенные голоса – бьет по нервам электрическим разрядом.

Я сжимаю сумку так, что пальцы немеют. До боли.

Но не замечаю ее.

Просто зайти. Попрощаться. Уйти.

Но стены здесь помнят слишком многое.

Каждая мелочь в клинике: запах спирта, плакат о репродуктивном здоровье, свет ламп дневного освещения – будто наждаком по ране.

Сколько раз я приходила сюда, наполненная безнадегой и почти растоптанная?

Сколько раз заставляла свинцовые ноги передвигаться, а губы растягиваться в вежливой улыбке.

Просто шаг за шагом – не останавливаться. Вперед и вперед…

Было тяжело и невыносимо больно, но я чувствовала поддержку Алексея.

Или верила, что она была?

На меня опять накатывает.

Когда он сдался? В какой момент?

И почему не сказал об этом? Почему не стал даже пробовать поговорить, а сразу пошел налево? По самому подлому пути…

Стискиваю зубы так, что желваки ноют.

Сколько раз я сидела в этой очереди, надеясь, молясь, чтобы на этот раз все получилось?

В голове проносятся все эти разы, когда раз за разом выходила отсюда с пустотой внутри, но с фальшивой улыбкой для Леши и говорила:

– Ничего, в следующий раз…

А он кивал с каждым разом все безразличнее и безразличнее.

Только я, наивная дурочка, не замечала этих мелочей – была сосредоточена на том, чтобы принеси ему ребенка.

Ребенка, который в какой-то момент стал нужным только мне…

А теперь и «следующий раз» не нужен.

Подхожу к двери с табличкой «Наталья Владимировна Игнатьева».

Поднимаю руку – и замечаю, как дрожат пальцы.

Тук-тук.

– Войдите.

Голос за дверью тихий, как всегда спокойный, но я почему-то вздрагиваю и повторяю себе, что скоро все закончится.

Кабинет залит мягким светом. Привычная чистота и аккуратность – как отражение самой Натальи Владимировны, которая поднимается из-за стола.

Высокая, чуть полноватая, в белом медицинском костюме, который сидит на ней очень даже элегантно, а не как униформа.

Темные волосы собраны в тугой узел.

Из-за толстых стекло строгих очков – приветливый и добрый взгляд.

– Алиса… – она снимает очки, и вдруг ее лицо становится мягче, словно разглаживается.

– Садитесь, – говорит она, и в голосе – не привычная профессиональная вежливость, а искреннее участие.

Я опускаюсь в кресло. Горло сжато.

– Извините, что не успела отменить запись… Я… я просто хотела попрощаться. Извините, что без предупреждения…

– Почему же? У нас впереди с вами много работы… или что-то случилось?

От ее простого вопроса слезы туманят глаза.

Да что же это такое, Алиса? Ты совсем расклеилась!

Киваю и стараюсь тихонечко шмыгнуть носом.

– Я сделала тест сегодня… – выдавливаю чуть слышно.

Наталья Владимировна сразу же все понимает:

– Отрицательный?

Киваю и опускаю лицо.

Хмурюсь, чтобы хоть как-то унять бушующие эмоции, но губы предательски пляшут.

Тишина в кабинете давит.

До нас даже долетает отдаленный шум газонокосилки на улице.

Я сжимаю подлокотники кресла, чтобы руки не дрожали.

– Алиса, – Наталья Владимировна аккуратно поправляет очки. У нее есть привычка – перед важным разговором слегка прикусывать нижнюю губу, будто взвешивая каждое слово. – Давай сделаем анализ на ХГЧ.

– Зачем? – голос звучит резче, чем я хотела. – Тест отрицательный.

– Тесты иногда ошибаются. Это все-таки экспресс-анализ и имеет свою и довольно большую погрешность. А наша лаборатория – нет.

Тут перед глазами возникает гневный мужчина из коридора и оправдания главного врача, мол, человеческий фактор и от ошибок никто не застрахован.

– Неужели? – в моем голосе чуть больше яда, чем следует. – А мужчина, который устроил скандал несколько минут назад так не думает.

Наталья Владимировна чуть отстраняется назад, а я краснею от стыда – ну зачем я ей это все говорю? Она же совершенно не причем.

Тем более, она всегда была со мной вежлива и дружелюбна.

– Простите, – тихо добавляю я.

– Вы правы, – грустно усмехается Наталья Владимировна, – это ужасно непрофессиональная ситуация, и она, безусловно, скажется на репутации клиники…

Нас прерывает звонок по стационарному телефону, и я так и не узнаю, что это за история такая.

Наталья Владимировна быстро заканчивает разговор коротким:

– Чуть позже – у меня пациент, – и кладет трубку.

Я молчу.

В голове крутится только одна мысль – все уже решено, так для чего тратить время… но я ничего не говорю.

– Это, конечно, ваше решение, – Наталья Владимировна отодвигает бланк в мою сторону. – Но я бы не спешила опускать руки. Даже если в этот раз не получилось.

Ее пальцы – удивительно мягкие, без привычного для медиков жесткого отпечатка антисептика и стресса – лежат на столе.

Говорят, у хирургов руки «помнят» каждое движение.

У нее – будто помнят каждую боль, которую ей довелось выслушать.

– Это уже неважно, – и, решившись, я выдыхаю: – Я… рассталась с Алексеем…

Пауза.

– Понятно, – кивает она.

Никаких лишних вопросов.

Никакого «Ах, как же так?».

Просто – понятно. И в этом есть что-то освобождающее.

– Так что это… прощание, – добавляю, глядя в окно и поднимаюсь.

– Давайте хотя бы анализ, – она настойчива, но не давит. – Чтобы знать наверняка.

Я медленно киваю.

– Хорошо.

– Вы – молодец, – Наталья Владимировна улыбается – не жалостливо, а так, будто я только что приняла важное правильное решение.

Я киваю и благодарю ее за все то тепло и доброту, которое она за эти годы дала мне.

На сердце светлая грусть – не тяжелая, не гнетущая.

Как бы ни было сейчас тяжело, но я буду двигаться вперед.

Попрощавшись, я закрываю дверь кабинета Натальи Владимировны.

Как думаю – навсегда.