Глава 3. Свекровь

Глава 3. Свекровь

Я стояла с детской пижамой в руках и смотрела на Максима.

Вот знаете, бывают моменты, когда жизнь честно предлагает тебе выбор: закричать, заплакать или начать смеяться так, чтобы соседи вызвали не полицию, а сразу санитаров. Я пока выбирала четвертый вариант — стоять как дура с пижамой, на которой были нарисованы единороги, и пытаться понять, в какой момент мой брак окончательно превратился в семейный совет при участии свекрови.

Хотя кого я обманываю? При участии Татьяны Борисовны у нас был не только брак. У нас при её участии были ремонт, первые прикормы, выбор коляски, мой вес после родов, цвет штор, режим кормления, лечение насморка, способ нарезки лука и вопрос, достаточно ли часто я меняю Максиму полотенце. Если бы я однажды решила тихо умереть в углу, Татьяна Борисовна наверняка пришла бы и сказала, что у приличной женщины даже смерть должна быть организована без лишней драмы и желательно после того, как приготовлен ужин.

Звонок повторился.

Длинный, злой, хозяйский.

— Открывай, — сказала я.

Максим смотрел на меня внимательно. Видимо, пытался понять, насколько я опасна для общества, себя, детей и его спокойной жизни с чистыми рубашками. Я стояла, сжимая пижаму так, будто это был не хлопковый комплект Сони, а оружие массового поражения.

— Алина, только без сцен, — предупредил он.

Серьезно?

То есть он вызвал свою маму в нашу спальню посреди ночи, чтобы та помогла ему объяснить мне, как правильно реагировать на измену, и теперь просит меня без сцен. Конечно, Максим. Сейчас я включу режим «благодарная мебель», поставлю себя у стены, пыль с меня можно будет протереть утром.

— Без сцен надо было целоваться у ресторана, — сказала я.

Он сжал губы.

Попала. Маленько. Неприлично радоваться, но я всё равно внутри чуть-чуть порадовалась. Не сильно. Так, на полчайной ложки, потому что больше у меня сил не было.

Максим вышел из спальни. Я осталась стоять возле открытого шкафа, вокруг меня валялись детские носки, футболки, Сонин заяц, летняя панамка, которую я всё-таки зачем-то положила в сумку, потом вынула и теперь смотрела на нее с ненавистью. Вот зачем человеку в разводе панамка? Что я собиралась делать? Уехать к маме, а потом сразу на пляж? Прекрасный план. Муж изменил — надень панамку.

В коридоре щелкнул замок.

— Наконец-то, — донесся голос Татьяны Борисовны. — Я уже думала, вы там друг друга убили.

Я закрыла глаза.

Нет, не убили. Хотя вечер был еще молодой. Точнее ночь. Ночь, когда приличные люди спят, неприличные целуются с любовницами, а я принимаю свекровь в растянутой футболке с йогуртом. Надо было хоть кофту накинуть. Не для красоты, конечно. Красота от меня сегодня сбежала первой, не дожидаясь чемодана. Просто Татьяна Борисовна обязательно заметит пятно. Она замечала всё. Даже то, чего не было. Особенно то, чего не было.

Я быстро сунула пижаму в сумку, выпрямилась и вышла в коридор.

Татьяна Борисовна стояла у зеркала и снимала перчатки. Как всегда — идеально. Темное пальто, уложенные волосы, помада, серьги, выражение лица женщины, которая пришла не помогать, а выносить приговор. Иногда мне казалось, что она даже мусор выбрасывает так, будто идет председательствовать на заседании суда. Очень собранная дама. Очень правильная. Очень уверенная, что если её сын сделал что-то плохое, значит, его довели.

Она оглядела меня сверху вниз.

Вот прямо с макушки до старых домашних носков. Медленно. Тщательно. Как эксперт оценивает ущерб после пожара.

— Господи, Алина, ты в таком виде с мужем разговариваешь? — сказала она вместо приветствия.

Ну вот. Я даже немного расстроилась, что не поспорила сама с собой на деньги. Хотя денег у меня почти не было, зато могла бы выиграть моральное удовлетворение. Минус оно, правда, давно ушло в минус, но мелочь приятная.

— Доброй ночи, Татьяна Борисовна.

— Какая уж тут добрая, если ты опять устроила истерику.

Опять.

Я медленно вдохнула. Раз. Два. Три. Вдох, выдох, не душить свекровь детской панамкой. Панамка не виновата. И вообще свидетели. Максим, например. Хотя он, скорее всего, сказал бы, что я сама довела панамку.

— Я не устраивала истерику.

— Максим мне всё рассказал.

Я посмотрела на мужа.

Он стоял рядом с матерью. Не виноватый, не смущенный, не выглядящий как мужчина, которому следовало бы хоть чуть-чуть провалиться сквозь пол. Нет. Он выглядел усталым. Снова усталым. Устал человек от работы, от любовницы, от жены, от необходимости объяснять очевидные вещи. Бедняжка. Может, ему еще плед принести? И чай. С лимоном. У нас как раз половина лимона в холодильнике, шикарный разводный набор.

— Правда? — спросила я. — Всё рассказал?

Татьяна Борисовна поджала губы.

— Достаточно.

— То есть про то, что он спит с другой женщиной, тоже?

— Алина! — резко сказал Максим.

— Что? — повернулась я к нему. — Мама же всё знает.

Татьяна Борисовна нахмурилась. Не потому что ей стало неловко. Нет. Слово «неловко» вообще, кажется, не входило в её словарь. Она просто не любила, когда вещи называли своими именами. В её мире мужчина не изменял, а «оступился». Женщина не устала, а «распустилась». Невестка не имела права на боль, а «раскачивала лодку». Очень удобный словарь. Можно прожить всю жизнь и ни разу не испачкаться правдой.

— Не надо таких подробностей в коридоре, дети спят, — сказала она.

— Вот именно. Дети спят. А сегодня днем они видели, как их отец целует чужую женщину.

На лице свекрови впервые что-то дрогнуло.

Но не раскаяние. Не ужас. Не сочувствие детям. Скорее раздражение. Как будто я специально поставила детей в неудобное место, чтобы они всё увидели. Очень коварно с моей стороны. Надо было, конечно, заранее согласовать маршрут прогулки с графиком измен мужа.

— Это неприятно, — произнесла Татьяна Борисовна после короткой паузы.

Неприятно.

Комар укусил — неприятно. Молоко скисло — неприятно. Ребенок увидел, как папа целует любовницу, — тоже, оказывается, неприятно. Универсальное слово, можно всё им заклеивать, как дешевым пластырем.

— Неприятно? — переспросила я.

— Да, неприятно. Но не смертельно. В семьях всякое бывает.

Я почувствовала, как внутри меня опять стало тихо. Плохой признак. Когда я злилась, я хотя бы была живая. А когда становилось тихо, появлялось странное желание говорить очень спокойно и очень гадко. Не знаю, может, это у меня внутренний адвокат просыпался. Очень поздно, конечно. Лет на десять бы раньше, цены бы ему не было.

— Что именно бывает в семьях, Татьяна Борисовна? Мужья водят любовниц по ресторанам, пока жены покупают детям колготки?

— Не передергивай.

Они что, где-то проходили курсы? «Как обесценить жену за пять простых фраз». Урок первый: не передергивай. Урок второй: ты на эмоциях. Урок третий: подумай о детях. Урок четвертый: кому ты нужна. Урок пятый: сама виновата.

— Я не передергиваю.

— Передергиваешь. И ведешь себя глупо. Максим мужчина. Успешный, красивый, здоровый мужчина. На таких всегда смотрят женщины.

Я даже не сразу поняла, что ответить.

Серьезно? Вот это сейчас аргумент? На моего мужа смотрят женщины, поэтому он вынужден спать с ними? Бедный Максим. Ходит по городу, а вокруг женщины смотрят, смотрят, смотрят. Как тут устоять? Прямо подвиг, что он вообще домой иногда возвращался.

— И что? — спросила я. — Если на него смотрят, он обязан с ними спать?

— Не груби мне.

— Я просто уточняю логику.

— Логика простая, Алина. Мужчин надо удерживать.

Я фыркнула.

Не специально. Само вышло. Некрасиво, зато честно.

— За ошейник?

— Заинтересованностью. Уходом. Женственностью. Нормальная жена следит за собой, создает дома атмосферу, чтобы мужу хотелось возвращаться.

Я посмотрела на Максима.

Он молчал.

Вот это было хуже всего. Не то, что его мать говорила мерзкие вещи. Я к ней, к сожалению, была готова. За десять лет брака можно привыкнуть ко многому. К фразам вроде «мой сын любит борщ гуще», «ты опять ребенка неправильно одела», «после родов надо взять себя в руки», «женщина должна быть мудрее». Но Максим молчал. Стоял рядом и позволял ей говорить. Более того, он выглядел так, будто она говорит в целом правильные вещи, просто, может, чуть резковато.

И вот это почему-то больно кольнуло.

Опять.

Надо же, сердце, ты еще живое? Удивительно. Я думала, после «из моей квартиры» оно уже собрало вещи и ушло к маме без меня.

— Атмосферу, — повторила я. — Я создавала. У нас всегда был ужин, чистая одежда, дети накормлены, уроки сделаны, в квартире порядок.

— Это быт.

— А что еще надо было? Танец живота у плиты?

Татьяна Борисовна посмотрела на меня так, будто я только что сказала что-то неприличное в церкви.

— Вульгарность тебе не идет.

— Мне сегодня многое не идет. Футболка, например.

— Вот именно, — тут же подхватила она. — Ты посмотри на себя. Алина, ты красивая женщина, была во всяком случае, но что ты с собой сделала? Волосы эти, одежда, лицо вечно уставшее. Мужчина приходит домой и что видит? Уставшую, недовольную жену. Конечно, ему хочется легкости.

Легкости.

Я вспомнила ту женщину у ресторана. Её светлое пальто, укладку, смех. Легкая. Да. Наверное, она не знала, где лежат зимние ботинки Сони, когда у Дани контрольная по математике и сколько стоит стоматолог, если у ребенка внезапно выпала пломба. Конечно, она легкая. Она моего мужа не обслуживала десять лет. Очень полезно для легкости.

— Мне тоже хотелось легкости, — сказала я тихо. — Только кто-то должен был тащить всё остальное.

— Не драматизируй. Тебя никто не заставлял сидеть дома.

Я моргнула.

Вот тут даже Максим чуть заметно напрягся.

— Правда? — спросила я. — А кто говорил, что садик детям не нужен? Кто говорил, что няня — это чужая женщина в доме? Кто говорил, что моя зарплата после декрета будет смешной и проще мне заниматься семьей?

Татьяна Борисовна пожала плечами.

— Ну а что тут неправильного? Максим хорошо зарабатывает. Тебе многие женщины позавидовали бы.

— Пусть забирают.

— Что?

— Пусть забирают такую зависть. С детьми, кастрюлями, зависимостью и правом мужа целовать кого хочет, потому что он устал от моей футболки.

— Не смей разговаривать со мной таким тоном.

Я устало потерла лоб.

Очень хотелось сесть. Желательно на пол. Желательно прямо тут, в коридоре, и сказать: «Всё, я закончилась, продолжайте без меня». Но нельзя было. Стоит сесть — они решат, что победили. А если я еще и заплачу, Татьяна Борисовна потом будет всем рассказывать, как я билась в истерике, пока они с Максимом пытались спасти семью. Нет уж. На сегодня с меня достаточно унижений. План выполнен и перевыполнен.

— Татьяна Борисовна, я сейчас собираю вещи детям. Утром мы уедем к моей маме.

— Никуда ты не уедешь.

Вот интересно. У них это семейное? Максим уже сказал «не дам развод», теперь свекровь «никуда не уедешь». Может, они вместо «доброе утро» друг другу говорят: «Я тебе запрещаю»? Очень укрепляет родственные связи.

— Уеду.

— Нет. Дети должны быть дома.

— Я их мать.

— А Максим их отец. И, между прочим, он содержит их. И тебя тоже.

Я кивнула.

— Да. Он очень любит это напоминать.

— Потому что это правда.

— Правда в том, что он сам не хотел, чтобы я работала.

— Нормальный мужчина не хочет, чтобы его жена бегала по работам, как ломовая лошадь.

— Зато ненормальный хочет, чтобы она сидела дома, теряла квалификацию, деньги, уверенность и потом слушала, что без него она никто?

Татьяна Борисовна сузила глаза.

— Следи за языком.

— А то что? Вы заберете у меня ужин?

Максим резко шагнул вперед.

— Хватит.

Я посмотрела на него.

— Да. Хватит. Именно это я и пытаюсь сказать уже полчаса.

— Ты сейчас неадекватна, — произнес он.

Вот оно. Новая серия. Неадекватна. В прошлой серии была истеричкой, теперь повысили. Карьерный рост, жаль, не оплачивается.

— Потому что хочу уйти от мужа, который мне изменил?

— Потому что собираешься среди ночи тащить детей неизвестно куда.

— К моей маме. Адрес ты знаешь. Или после десяти лет брака это всё еще неизвестное направление?

— У твоей матери старый дом, — вмешалась свекровь. — Там сырость, тесно, нормальных условий для детей нет.

Сырость. Тесно. Нормальных условий нет.

А здесь, значит, нормальные условия. Просторная квартира, хорошая мебель, новая техника, папа с любовницей и мама, которая по ночам учится не плакать громко. Прямо образцовая среда для развития личности.

— У моей мамы есть любовь, — сказала я. — И уважение. Уже больше, чем здесь.

Татьяна Борисовна усмехнулась.

— Любовью детей не прокормишь.

— А изменой, видимо, можно.

Максим сжал челюсть.

— Алина, ты не понимаешь последствий.

— Понимаю. Я без работы, без своих денег, с двумя детьми, с вещами в сумке и бывшим мужем, который считает измену ошибкой, а меня — проблемой. Последствия я примерно представляю.

— Вот именно. Ты не справишься.

Он сказал это не грубо. Даже почти мягко. И от этого стало особенно мерзко. Потому что это была не вспышка злости. Это было его искреннее убеждение. Он действительно считал, что я не справлюсь. Что я слишком слабая, слишком зависимая, слишком домашняя, слишком привыкшая к его деньгам и его решениям.

И, что самое неприятное, какая-то часть меня тоже так считала.

Маленькая, трусливая часть, которая прямо сейчас сидела внутри, обняв колени, и шептала: «А вдруг правда? А вдруг не справишься? Работа? Какая работа? Ты десять лет дома. Кто тебя возьмет? У тебя двое детей, школа, сад, больничные. Куда ты? Куда?»

Я мысленно велела этой части заткнуться.

Не очень вежливо.

— Справлюсь, — сказала я.

Голос вышел тихий. Не героический. Не киношный. Но мой.

— На что ты будешь жить? — спросила свекровь. — На алименты? Ты думаешь, это много? Или пойдешь полы мыть? С твоим-то образованием. Позорище.

Я дернулась.

Максим бросил на мать короткий взгляд.

— Мам.

— Что мам? Она должна понимать. С двумя детьми кому она нужна? На работу возьмут разве что из жалости. Мужчина нормальный на нее не посмотрит. Да и зачем? Чужие дети, проблемы, характер испортился. Максим еще терпел, потому что семья. Другой терпеть не будет.

Я стояла и слушала.

И каждая фраза была как маленькая пощечина. Не потому что я ей верила полностью. Нет. Но потому что она говорила вслух мои страхи. Самые мерзкие, самые липкие. Те, которые я сама боялась трогать. Что я никому не нужна. Что с детьми никто не посмотрит. Что работа мне не светит. Что моя жизнь закончилась, просто я забыла лечь и накрыться простыней.

— Спасибо, — сказала я.

Татьяна Борисовна моргнула.

— За что?

— За мотивацию.

Она нахмурилась, не сразу поняв. А я вдруг поняла. Вот прямо в этот момент. Если я останусь, это будет моя жизнь. Не один плохой вечер. Не кризис. Не ошибка. Моя жизнь. С мужчиной, который может изменить, потом сказать «не имеет отношения к семье». Со свекровью, которая будет объяснять, что меня еще терпят. С детьми, которые вырастут и решат, что любовь выглядит вот так: женщина молчит, мужчина делает что хочет, бабушка говорит «не конец света».

Нет.

Лучше старый дом. Лучше сырость. Лучше полы мыть. Лучше макароны без соуса, чем это.

Я развернулась и пошла в детскую.

— Ты куда? — спросил Максим.

— Будить детей.

— Не смей.

Я остановилась.

Медленно повернулась.

— Максим, не надо мне больше говорить «не смей». Правда. Сегодня плохая ночь для этих слов.

Он замер.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я впервые заметила, что он не просто злится. Он нервничает. По-настоящему. Потому что я не плачу у него на груди. Не прошу объяснений. Не обещаю подумать. Я собираю вещи. Глупо, криво, с панамкой в марте, но собираю. И, кажется, именно это пугало его сильнее, чем мои слова.

Татьяна Борисовна подошла ближе.

— Алина, ты сейчас делаешь ошибку. Большую. Потом приползешь обратно, а будет поздно.

Приползешь.

Я улыбнулась.

Нет, наверное, улыбка вышла такая, что лучше бы я не улыбалась. Потому что свекровь чуть отступила.

— Вот и проверим, — сказала я.

В детской было темно. Соня спала, обняв зайца, лицо у нее было опухшее после слез, и у меня опять сжалось сердце. Даня не спал. Я поняла это сразу. Он лежал на боку, слишком ровно, слишком напряженно. Когда я тихо подошла, он открыл глаза.

— Мам? — прошептал он.

Я села на край его кровати.

— Мы поедем к бабушке Лене. Сейчас.

Он посмотрел на дверь.

— Папа не пустит?

Что-то внутри меня снова треснуло.

Восемь лет. Ему восемь. Он не спросил «зачем», не спросил «почему ночью», не спросил, можно ли взять планшет. Он спросил, пустит ли папа. Господи, что мы за семья такая, если ребенок уже знает, что папа должен пустить.

— Пустит, — сказала я.

— А если нет?

Я погладила его по волосам.

— Тогда я всё равно тебя заберу.

Он сел. Молча. Без капризов. Без вопросов. И от этой его взрослости хотелось выть. Я помогла ему надеть штаны поверх пижамы, нашла толстовку, сунула в рюкзак школьные тетради, потому что понедельник никто не отменял, даже если у мамы личная жизнь сгорела вместе с верой в семейные ценности.

Соня проснулась, когда я натягивала на нее колготки.

— Мам, мы куда?

— К бабушке.

— Сейчас ночь.

— У бабушки пирожки не смотрят на часы.

Ответ был дурацкий, но Соня сонно кивнула, будто это всё объясняло. Дети вообще иногда принимают абсурд лучше взрослых. Взрослым подавай причины, аргументы, юридические основания. Ребенку сказал про пирожки — и всё, логика железная.

Когда мы вышли в коридор, Максим стоял у входной двери.

Татьяна Борисовна рядом. Как два пограничника. Не хватало только будки и таблички «выезд из брака запрещен».

Даня взял меня за руку.

Соня прижалась ко мне с другой стороны.

— Отойди, — сказала я Максиму.

— Мы сейчас все успокоимся, — произнес он.

— Я спокойна.

— Нет. Ты используешь детей, чтобы наказать меня.

Я даже не сразу поняла, как у него язык повернулся.

— Я использую детей? Максим, они видели тебя с другой женщиной.

— Потому что ты не уследила, куда они смотрят, — резко сказала свекровь.

Вот тут я хотела ответить. Очень хотела. В голове даже выстроилась прекрасная фраза, неприличная, но зато точная. Но я почувствовала, как Соня сжала мою ладонь, и проглотила эту фразу. Не потому что Татьяна Борисовна не заслужила. Заслужила. Просто Соня заслужила маму, которая хотя бы иногда фильтрует базар. Ну вот, уже прогресс. Новая жизнь, новая я. Почти воспитанная.

— Отойди, — повторила я.

Максим наклонился ко мне ближе и сказал тише:

— Если ты сейчас уйдешь, назад дороги не будет.

Я посмотрела ему в глаза.

Карие. Красивые. Когда-то я в них влюбилась. Когда-то думала, что за этим взглядом можно спрятаться от всего мира. А оказалось, там просто жила уверенность, что мир должен двигаться так, как удобно ему.

— Хорошо, — сказала я.

Он моргнул.

— Что?

— Хорошо. Значит, назад дороги не будет.

Несколько секунд он молчал. Потом отступил.

Не до конца. Так, чтобы я прошла боком, задевая сумкой стену. Очень в его стиле. Даже уступая, оставить неудобство.

Я обула детей. Соня сонно капризничала, Даня помогал молча. Я натянула на себя куртку, взяла дорожную сумку, пакет с документами, рюкзак Дани, Сониного зайца, почему-то еще пакет с теми самыми новыми колготками. Колготки пережили измену, семейный совет и эвакуацию. Надежная покупка. Надо брать еще.

У двери я обернулась.

Максим стоял в коридоре. Татьяна Борисовна — за его плечом. И вдруг вся эта квартира показалась мне чужой. Дорогая мебель, светлый пол, идеально подобранные шторы, кухня, где я провела половину жизни. Чужая. Как гостиница, из которой пора съезжать, потому что закончились деньги и терпение.

— Алина, — сказал Максим.

Я остановилась.

На секунду.

— Что?

Он смотрел на меня тяжелым взглядом.

— Я не позволю тебе разрушить семью.

Я устала. Так сильно, что даже злость уже не поднималась. Только какое-то холодное, очень ровное понимание.

— Ты опоздал, Максим. Разрушать там больше нечего.

Я открыла дверь.

И в этот момент у меня в кармане завибрировал телефон.

Мама.

Я ответила уже на лестничной площадке, одной рукой придерживая Соню, второй — сумку.

— Мам?

В трубке было слышно, как она тяжело дышит. И сразу стало страшно. Потому что мама у меня женщина спокойная. Из тех, кто может одной рукой тесто месить, другой давление мерить, а третьей, которой у нее нет, но она всё равно как-то находит, разнимать соседских котов.

— Алина, — сказала она. — Ты только не пугайся. Мне сейчас звонила Татьяна Борисовна.

Я медленно повернулась к открытой двери квартиры.

Свекровь стояла в коридоре и смотрела на меня с тонкой, почти довольной улыбкой.

— Что она сказала? — спросила я.

Мама выдохнула.

— Что ты в неадекватном состоянии забираешь детей ночью. И что они с Максимом будут вынуждены вызвать полицию, если ты сядешь с ними в такси.