Глава 4. Я ухожу

Глава 4. Я ухожу

Я стояла на лестничной площадке с телефоном у уха, двумя детьми, сумкой, рюкзаком, зайцем, пакетом новых колготок и ощущением, что если сейчас еще кто-нибудь скажет мне слово «неадекватная», я действительно наконец стану неадекватной. Причем качественно. С огоньком. Чтобы людям хотя бы не зря было.

— Мам, — сказала я, стараясь говорить спокойно, потому что дети стояли рядом и смотрели на меня. Даня особенно внимательно. У него вообще за эту ночь взгляд стал такой, будто ребенок не к бабушке едет, а готовится давать показания в суде. — Не волнуйся. Мы сейчас к тебе приедем.

— Алина, что происходит? — голос у мамы дрожал, хотя она явно пыталась держаться. — Татьяна Борисовна сказала, что ты детей чуть ли не в тапках ночью на улицу тащишь.

Я посмотрела на Сонины ботинки. Ботинки были надеты правильно. Правда, шапка опять сползла на глаза, заяц висел вниз головой, а у меня самой под курткой была та самая футболка с йогуртом, но в целом для ночного побега от изменившего мужа мы выглядели вполне прилично. Не фотосессия для журнала «Счастливая семья», конечно, но и не криминальная хроника.

— Мы одеты. Документы у меня. Такси сейчас вызову.

— Дочка…

В этом «дочка» было столько всего, что у меня перехватило горло. Мама никогда не лезла в мой брак. Даже когда видела, что Максим слишком резко со мной разговаривает. Даже когда я приезжала к ней уставшая, с детьми, с мешками вещей, и засыпала на кухне прямо над кружкой чая. Она только гладила меня по плечу и говорила: «Отдохни, я с детьми посижу». Не говорила «я же предупреждала». Не говорила «сама выбрала». И вот сейчас мне вдруг так сильно захотелось к ней, в её старый дом с кривым забором, скрипучим крыльцом и кухней, где пахнет не дорогим кофе из капсул, а нормальным человеческим чаем, вареньем и тем самым ощущением, что тебя не оценивают каждую секунду.

— Мам, я приеду и всё расскажу. Только не слушай Татьяну Борисовну.

— Я её и не слушаю, — неожиданно твердо сказала мама. — Я уже чайник поставила.

И вот тут я чуть не разрыдалась.

Не от измены, не от угроз, не от свекрови, не от «кому ты нужна с двумя детьми». А от чайника. Потому что где-то там, в старом доме, моя мама поставила чайник, пока здесь моя семейная жизнь трещала по швам, как Сонины колготки на коленке.

— Мы скоро, — выдохнула я.

Я сбросила вызов и открыла приложение такси. Разумеется, телефон решил подумать. Очень вовремя. Современные технологии вообще чувствуют, когда у женщины кризис, и стараются добавить интерактива. Экран завис на карте, адрес упрямо не определялся, я тыкала пальцем, Соня зевала, Даня молчал, а из открытой двери квартиры за моей спиной доносился голос Татьяны Борисовны.

— Алина, вернись немедленно. Ты устраиваешь цирк.

Цирк. Ну да. Только клоунов почему-то трое, а смешно никому.

Я не обернулась.

— Мам, я хочу спать, — прошептала Соня.

— Сейчас, зайка. Сейчас поедем к бабушке, и ты поспишь.

— С пирожками?

— С пирожками утром.

— А сейчас?

Я посмотрела на часы. Почти час ночи. Ну конечно. Самое время для пирожков. Хотя, если честно, после всего увиденного я бы сама сейчас съела пирожок. Или пять. Или весь противень, желательно без свидетелей и угрызений совести. Угрызения сегодня пусть живут у Максима, им там нужнее.

— Сейчас чай, — сказала я. — И спать.

— С зайцем?

— С зайцем.

Соня удовлетворенно кивнула, будто главный вопрос был решен. Да, папа изменил, мама уходит, бабушка мужа грозит полицией, но заяц едет с нами, значит, мир еще держится.

Максим вышел на площадку.

Без пальто. В домашней рубашке, с ослабленным галстуком, красивый, злой и до ужаса спокойный. Вот эта его спокойная злость всегда действовала на меня хуже крика. Когда человек орет, ты хотя бы понимаешь: буря, надо переждать. А когда он говорит тихо, ровно, почти ласково, но от каждого слова хочется сжаться, это уже не буря. Это лед. А я за десять лет брака, кажется, слишком привыкла мерзнуть и делать вид, что просто свежо.

— Заходи в квартиру, — сказал он.

— Нет.

Слово получилось тихим, но отчетливым. Я даже сама удивилась. Надо же, какое полезное слово. Короткое, удобное. И почему я раньше использовала его так редко? Надо было прямо на свадьбе потренироваться. «Согласны ли вы…» — «Нет, давайте сначала обсудим пункты эксплуатации будущей жены».

— Алина, не вынуждай меня.

— К чему?

Он посмотрел на детей. Потом снова на меня.

— Давай не будем при них.

— Давай. Ты отойдешь, мы уедем, и при них ничего больше не будет.

— Я не отпущу их ночью.

— Ты не отпускаешь их или меня?

Он молчал.

Татьяна Борисовна тоже вышла. Набросила на плечи пальто, хотя из квартиры не собиралась. Просто, видимо, для драматизма. Стояла теперь в дверях, как суровая королева коммунального коридора.

— Алина, ты сейчас позоришь себя, — сказала она. — Соседи услышат.

Я машинально посмотрела на дверь напротив. Конечно, соседи услышат. У нас слышимость такая, что я знала, когда у Лидии Павловны сверху болит поясница, а когда её внук опять бросил институт, потому что «айтишником можно стать и без этих ваших дипломов». Наверное, завтра весь подъезд будет знать, что Белова Алина ночью ушла от мужа. Ну и пусть. Может, хоть кто-то в этом доме сегодня получит интересный контент бесплатно.

— Пусть услышат, — сказала я.

Свекровь поджала губы.

— Всегда знала, что воспитания тебе не хватает.

О, ну вот и причина измены. Недовоспитанная жена. Слабая база, надо было доработать перед выдачей мужу.

Приложение такси наконец ожило. Я вбила мамин адрес, увидела стоимость поездки и чуть не икнула. Ночной тариф. Прекрасно. За такие деньги такси должно было не просто довезти нас к маме, а еще по дороге провести психологическую консультацию, погладить меня по голове и сказать, что я молодец. Но выбора не было. Я нажала «заказать».

Машина нашлась почти сразу.

Шесть минут.

Шесть минут до свободы. Или до очередного витка дурдома. В нашей ситуации эти понятия уже шли в одном комплекте.

— Я вызвала такси, — сказала я. — Мы уезжаем.

Максим шагнул ближе.

Даня сразу встал перед Соней. Маленький. В штанах, натянутых поверх пижамы. В толстовке задом наперед, потому что я в темноте не сразу поняла, где у неё перед. И вот этот мальчик, мой ребенок, вдруг сделал движение, от которого у меня едва не отказали ноги: чуть прикрыл сестру собой.

Максим тоже это заметил.

Его лицо изменилось. На секунду. Будто кто-то ударил его не рукой, а фактом.

— Даня, — тихо сказал он. — Ты чего?

Сын посмотрел на него.

— Мы к бабушке.

— Я понял. Но ты же знаешь, что я вас не обижу.

Даня молчал.

Ох, как же молчание иногда бьет сильнее слов. Особенно детское. Особенно когда взрослый мужчина вдруг вынужден видеть себя глазами собственного сына. Не как добытчика, не как главу семьи, не как человека, который «всё обеспечивает», а как того, от кого ребенок прикрывает младшую сестру.

— Даня, — позвала я мягко и положила руку ему на плечо. — Всё нормально.

Ничего не нормально, конечно. Но иногда это фраза не про правду, а про то, чтобы ребенок хотя бы вдохнул.

— Максим, — сказала Татьяна Борисовна с раздражением. — Ну что ты стоишь? Позвони куда следует.

Позвони куда следует.

Замечательная фраза. Прямо теплая такая, семейная. Раньше в семьях звали родственников на чай, а у нас свекровь предлагает вызвать полицию, потому что невестка посмела уйти от изменника с собственными детьми.

Максим достал телефон.

Вот тут мне стало страшно.

Не красиво страшно, как в фильмах. А бытово, липко, мерзко. Сразу вспотела спина под курткой, ладонь на телефоне стала влажной, в голове зашумело. А вдруг правда вызовет? А вдруг нас остановят? А вдруг дети испугаются еще больше? А вдруг я сейчас не выдержу и начну оправдываться? А вдруг я действительно выгляжу как сумасшедшая: волосы кое-как, футболка с пятном, сумка набита чем попало, дети сонные. Вот она, неадекватная мать года, здравствуйте, распишитесь.

Но потом я посмотрела на Максима.

И вдруг поняла: именно этого он и добивается. Чтобы я испугалась. Чтобы почувствовала себя маленькой, глупой, неправильной. Чтобы сама вернулась в квартиру, потому что так проще. Потому что если закрыть дверь, уложить детей, утром сварить кашу, можно будет сделать вид, что ночь была ошибкой. Не его измена. Моя реакция.

Нет.

Я тоже достала телефон.

— Кому ты звонишь? — спросил Максим.

— Маме. Скажу, что ты угрожаешь мне полицией за то, что я еду к ней с детьми после твоей измены. И еще, наверное, запишу видео. На всякий случай. Чтобы потом не было истории про неадекватную Алину, которая босиком тащила детей в метель.

— Не устраивай спектакль.

— Поздно. Зрители уже собрались.

И как по заказу щелкнул замок соседней двери.

Я даже не повернула голову. Ну конечно. Лидия Павловна. Наш подъездный новостной портал. Сейчас она скажет что-нибудь вроде «что случилось?», потом завтра в семь утра уже будет известно, что я ушла от мужа с тремя чемоданами, двумя детьми, любовником-грузином и украденной мультиваркой.

— Ой, — произнесла соседка из-за приоткрытой двери. — А что у вас такое?

Татьяна Борисовна вздернула подбородок.

— Ничего, Лидия Павловна. Семейный разговор.

Семейный разговор в час ночи на лестничной площадке с сумками, детьми и угрозами полиции. Да, у кого не бывает.

— Алина с детьми к маме едет, — сказал вдруг Даня.

Я замерла.

Лидия Павловна раскрыла дверь шире. Она была в халате, бигуди и с таким лицом, будто ей подарили лучший сериал сезона.

— Ночью?

— Да, — ответил Даня. — Потому что папа целовал тетю.

Тишина.

Вот прямо такая, что я услышала, как где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Максим застыл. Татьяна Борисовна побледнела так резко, что даже помада стала выглядеть агрессивнее. Я закрыла глаза.

Даня, сынок. Я тебя люблю. Но дипломат из тебя пока так себе.

Хотя… если подумать, прекрасный дипломат. Кратко, по сути, без лишней воды. Надо будет потом в резюме написать: «Навык кризисной коммуникации с восьми лет».

Лидия Павловна медленно перевела взгляд на Максима.

— Вот как, — сказала она с таким выражением, что я почти услышала, как в её голове щелкают заголовки. — Понятно.

— Ничего вам не понятно, — резко сказала свекровь.

— Ну куда уж мне, — обиделась соседка. — Я только сорок лет замужем была. Всякого насмотрелась. Алина, деточка, помощь нужна?

И тут я чуть не расплакалась второй раз за ночь.

От Лидии Павловны. От женщины, которая вечно стучала по батарее, когда Даня прыгал, жаловалась на наш мусорный пакет у двери и однажды сказала, что современные дети слишком громко радуются жизни. Вот эта женщина сейчас посмотрела на меня не как на истеричку. А как на человека.

— Спасибо, — сказала я, и голос предательски дрогнул. — Такси уже едет.

— Я с вами постою, — решительно заявила она и вышла на площадку в тапочках.

Татьяна Борисовна посмотрела на нее так, будто соседка пришла разрушать им стратегическую операцию.

— Лидия Павловна, это не ваше дело.

— Когда дети ночью на площадке, уже немного мое, — парировала та. — И вообще, Татьяна Борисовна, вы бы домой ехали. Поздно уже воспитывать взрослых людей.

Я едва не присела.

Вот это поворот. Лидия Павловна внезапно раскрылась как второстепенный персонаж с боевым потенциалом. Надо будет пересмотреть свое отношение к её бигуди.

Телефон Максима всё еще был в руке. Но звонить он не стал.

Конечно. При свидетеле картина уже выглядела не так удобно. Одно дело — неадекватная жена в коридоре, другое — соседка, дети, мать жены на телефоне и история про папу, который целовал тетю. Максим всегда прекрасно понимал, где можно давить, а где лучше сохранить лицо.

Он убрал телефон.

— Хорошо, — сказал он холодно. — Езжай. Но мы завтра поговорим.

— Нет, Максим. Завтра я буду спать, пить мамин чай и пытаться объяснить детям, что они не виноваты.

— Ты не имеешь права настраивать их против меня.

— Мне не пришлось. Ты справился сам.

Он дернулся, будто хотел ответить, но промолчал.

Внизу послышался сигнал машины.

Такси.

Я вдруг поняла, что это действительно происходит. Не фантазия, не угроза, не красивый жест. Я ухожу. Сейчас спущусь по лестнице, выйду из подъезда, сяду в машину, увезу детей к маме, и моя жизнь больше не будет прежней. Да, прежняя жизнь была, мягко говоря, не курорт. Но она была знакомая. А новое пугало так, что хотелось обратно в квартиру, на кухню, к холодному чаю, где хотя бы понятно, как страдать.

Я взяла сумку крепче.

— Пойдемте, — сказала детям.

Лидия Павловна внезапно подхватила рюкзак Дани.

— Давай помогу. А то у тебя рук меньше, чем вещей и проблем.

Нормальная такая формулировка. Зато точная.

Мы начали спускаться. Соня сонно переставляла ноги, Даня шел молча, но держал меня за рукав. Я чувствовала спиной взгляд Максима. Не оборачивалась. Очень хотелось. Просто до зуда хотелось посмотреть, стоит ли он там, что у него на лице, не пойдет ли следом. Но я упрямо смотрела вниз на ступени.

Одна ступень.

Вторая.

Третья.

Не упасть бы. Было бы очень эффектно: женщина гордо уходит от мужа и тут же катится вниз вместе с зайцем, колготками и остатками достоинства.

У подъезда такси мигнуло фарами. Водитель вышел, увидел нашу процессию и слегка напрягся. Ну да, понимаю. Ночь, женщина с детьми, сумками, соседка в халате, где-то сзади муж и свекровь. Не поездка, а начало криминального подкаста.

— Это мы, — сказала я. — До Садовой, сорок два.

— Помочь? — спросил водитель.

— Помогите сумку в багажник, пожалуйста.

Он молча взял сумку. Хороший мужчина. Не спрашивает, не оценивает, просто кладет сумку в багажник. В эту минуту он был лучше половины моих родственников по браку.

Лидия Павловна передала мне рюкзак.

— Позвони матери, как доедете, — строго сказала она. — И мне потом тоже можешь. Если что. Я всё видела.

— Спасибо вам.

— Да ладно, — буркнула она. — Женщина женщину должна понимать. А мужики… — она посмотрела куда-то за мою спину и махнула рукой. — Бог им судья, а иногда и алименты.

Я всё-таки усмехнулась.

Очень странно. Кажется, я даже ночью ухода от мужа умудрилась найти человека с чувством юмора. Может, вселенная не совсем против меня.

Я усадила Соню в машину, пристегнула, потом Даню. Сама села рядом с ними сзади. Заяц оказался у меня на коленях. Пакет с колготками у ног. Телефон в руке. Сердце где-то в горле. Водитель сел за руль.

И тут Максим подошел к машине.

Я не успела закрыть дверь.

Он наклонился.

— Алина.

Я посмотрела на него снизу вверх. Не очень выгодная позиция, честно говоря. Женщина, уходящая от мужа, должна стоять на вершине лестницы в красивом пальто, чтобы ветер развевал волосы. А я сидела в такси, прижимая к себе плюшевого зайца, и пыталась не наступить на пакет. Но что есть, то есть. Жизнь опять отказалась быть кинематографичной.

— Что?

— Не делай глупостей. Утром я приеду.

— Не надо.

— Я приеду, — повторил он.

— Тогда я попрошу маму не открывать.

Он усмехнулся.

— Думаешь, это решит проблему?

— Нет. Но даст мне поспать.

Он смотрел на меня долго. В глазах у него было что-то новое. Не раскаяние. Не любовь. Не страх даже. Скорее злость человека, у которого вдруг из рук выдернули вещь, давно считавшуюся его собственностью. И эта вещь, зараза такая, еще и заговорила.

— Ты пожалеешь, — сказал он тихо.

Я кивнула.

— Возможно.

Он явно не ожидал такого ответа.

А я и правда, возможно, пожалею. Завтра, когда дети проснутся не дома. Когда надо будет думать о деньгах. Когда мама спросит, что дальше. Когда я пойму, что у меня нет работы, нет накоплений, нет нормального плана, зато есть двое детей, сломанный брак и дорожная сумка, в которую я почему-то положила летнюю панамку. Конечно, я могу пожалеть. Я же не героиня из камня, а женщина с нервами, страхами и просроченной тушью в косметичке.

Но если я останусь, я пожалею сильнее.

— Закрой дверь, Максим.

Он не сразу, но отступил.

Я закрыла дверь сама.

Машина тронулась.

Соня через минуту уснула, положив голову мне на бок. Даня смотрел в окно. Я тоже смотрела. На темные дома, редкие фонари, мокрый асфальт, в котором отражался город. Москва ночью была красивая и чужая. Впрочем, моя собственная жизнь сейчас тоже была чужая. Я ехала по ней, как по незнакомому району, без навигатора, с двумя детьми и надеждой, что где-то впереди есть место, где можно выдохнуть.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Максима.

Я не хотела читать. Правда не хотела. Но палец сам скользнул по экрану. Женская воля — странная штука. Мужа бросить могу, сообщение не открыть — нет, слишком сложно.

«Ты ведешь себя как ребенок. Завтра поговорим. И не вздумай подавать на развод. Я не позволю тебе ломать детям жизнь».

Я прочитала один раз.

Потом второй.

Потом выключила экран.

Даня повернул ко мне голову.

— Мам?

— Мм?

— Мы правда будем жить у бабушки?

Я посмотрела на сына.

— Пока да.

— А потом?

Хороший вопрос. Очень взрослый. Из тех, на которые у матери должен быть мудрый ответ. Желательно с планом, сроками, финансовой подушкой и уверенностью в голосе. У меня из всего этого была только подушка. И то дома у мамы, на старом диване.

— Потом разберемся, — сказала я.

Даня кивнул.

— Ты не возвращайся, ладно?

Я застыла.

— Что?

Он снова посмотрел в окно.

— Не возвращайся к папе. Если тебе там больно.

Я почувствовала, как глаза сразу наполнились слезами. Предательски быстро. Вот не было, и пожалуйста. Организм, конечно, удивительный. Слезы в критических моментах подает без задержек, как горячую воду в хороших отелях.

— Ладно, — сказала я хрипло. — Не вернусь.

И впервые за всю ночь это прозвучало не как угроза, не как порыв, не как попытка доказать что-то Максиму или свекрови.

Это прозвучало как обещание.

Мамин дом встретил нас светом в кухонном окне. Желтым, теплым, настоящим. Не дизайнерским, не продуманным, не дорогим. Просто свет. На крыльце стояла мама в пуховом платке поверх халата и зимней куртке, накинутой кое-как. Волосы у неё были растрепаны, лицо бледное, но когда она увидела нас, сразу спустилась с крыльца.

— Господи, мои хорошие.

И вот тут я всё-таки сломалась.

Не красиво. Не тихо. Не женственно. Просто всхлипнула, как маленькая, и мама обняла меня вместе с Соней, зайцем, пакетом колготок и всей моей рухнувшей жизнью. Даня стоял рядом, очень серьезный, пока мама не притянула его тоже.

— Всё, — сказала она. — Домой. Быстро. Замерзли все.

Домой.

Я давно не жила здесь постоянно. Приезжала в гости, на выходные, на дачу летом, когда дети копались в грядках и ели клубнику прямо с куста. Но сейчас слово «домой» прозвучало так, будто меня наконец-то пустили обратно в какое-то безопасное место внутри самой себя.

Мы занесли вещи. Мама сразу поставила детям теплое молоко, достала из духовки пирожки. Да, она правда успела. Моя мама могла достать пирожки даже из апокалипсиса. Если однажды конец света наступит, она встретит его с противнем и скажет: «Ну что вы стоите, ешьте, пока горячие».

Соня окончательно проснулась при виде пирожков. Даня съел два молча. Я взяла один просто чтобы мама не смотрела так тревожно, но кусок в горло не шел. Внутри всё дрожало. Когда дети наконец устроились в маленькой комнате, где мы обычно ночевали летом, мама закрыла дверь и вернулась на кухню.

Мы остались вдвоем.

Кухня была маленькая. Стол старый, клеенка новая, на подоконнике герань, у батареи дремал мамин рыжий кот Семен, который посмотрел на меня с осуждением, мол, приперлись среди ночи, приличные люди спят. Я села на табурет и вдруг почувствовала, что ноги больше не держат. Всё. Доехали. Можно развалиться.

Мама поставила передо мной чай.

— Рассказывай.

Я посмотрела на кружку. Горячую. Нормальную. Не ту, которую я держала два часа на своей кухне, ожидая мужа-изменника.

— Он мне изменил, мам.

Она закрыла глаза.

И почему-то именно по её лицу я поняла, что это правда. До этого еще можно было держаться на злости, сарказме, действиях, сборах, такси. А сейчас я сказала вслух, на маминой кухне, и всё стало окончательно настоящим.

— Я видела, — продолжила я. — С детьми. У ресторана. Он её целовал. Потом дома сказал, что это не имеет отношения к семье.

Мама молчала.

Хорошо, что молчала. Потому что если бы она сейчас сказала «бедная моя девочка», я бы точно расползлась по кухне мокрым пятном. А собирать меня было бы неудобно, табуретки мешают.

— Я хочу развод, — сказала я.

Мама медленно кивнула.

— Значит, будет развод.

Так просто.

Не «подумай». Не «может, простишь». Не «а дети». Не «куда ты». Просто: значит, будет развод.

Я закрыла лицо руками.

— Я не знаю, как жить дальше.

— Никто не знает, — сказала мама. — Все делают вид, что знают. А потом встают утром и варят кашу.

Я всхлипнула и одновременно почти рассмеялась.

Очень в мамином стиле. Философия уровня «вселенная сложна, но детям нужна каша».

— У меня нет работы.

— Найдешь.

— Я десять лет дома.

— Значит, десять лет ты работала без зарплаты. Тоже опыт.

— Мам.

— Что мам? Двое детей живы, здоровы, умные. Дом держала. Бюджет считала. С врачами, школой, кружками разбиралась. С Максимом жила и не прибила. Это вообще стрессоустойчивость высшего уровня.

Я снова всхлипнула, но уже легче.

— С резюме только это писать не буду.

— Зря. Я бы взяла.

— Ты бы меня и без резюме взяла.

— Конечно. У меня связи.

Мы обе тихо засмеялись.

И вот этот смех, маленький, сломанный, на кухне в три часа ночи, вдруг оказался первым нормальным звуком за весь вечер. Не победным. Не радостным. Просто живым.

Телефон снова завибрировал.

Я вздрогнула.

Мама посмотрела на экран раньше меня. Лицо у неё стало жестче.

— Максим?

Я кивнула.

На этот раз он звонил.

Я не хотела отвечать. Но если не отвечу, он будет звонить снова. Потом маме. Потом, может, приедет. Или пришлет Татьяну Борисовну, а это уже нарушение всех норм гуманности.

Я нажала на кнопку.

— Да.

— Ты доехала? — спросил Максим.

Голос был холодный. Контрольный. Как будто он отмечал доставку груза.

— Да.

— Дай детям трубку.

— Они спят.

— Алина.

— Они спят, Максим.

Пауза.

— Завтра в десять я приеду.

Мама напротив медленно покачала головой.

Я посмотрела на неё. Потом на кружку. Потом на свои руки, которые уже почти не дрожали.

— Нет.

— Что нет?

— Не приезжай.

— Я приеду к своим детям.

— Ты можешь созвониться с ними днем. А завтра утром мы будем спать.

— Ты не имеешь права запрещать мне видеть детей.

— Я не запрещаю. Я говорю, что завтра в десять ты сюда не приедешь.

Он усмехнулся в трубку.

Я прямо услышала эту усмешку. Знакомую до тошноты.

— Появилась смелость у мамы под юбкой?

Мама, кажется, услышала. Потому что её лицо стало таким, что я на месте Максима вообще бы переехала в другой город. Моя мама редко злилась. Но если злилась, то вокруг сразу хотелось положить мягкие маты и убрать острые предметы.

Я почему-то не разозлилась.

Устала, наверное.

— Появилась, — сказала я. — Где-то же ей надо было появиться.

Он замолчал.

— Я поговорил с юристом, — произнес он через несколько секунд.

У меня внутри всё сжалось.

Быстро он. Даже восхитительно. Человек не мог сам разогреть курицу, но юристу среди ночи позвонить сумел. Приоритеты.

— И?

— Не делай резких движений. Это в твоих интересах.

— В моих интересах сейчас лечь спать.

— Алина, если ты начнешь войну, я тоже буду защищаться.

Войну.

Он назвал мою попытку уйти после его измены войной.

— Максим, я не хочу войны. Я хочу развод.

— А я нет.

— Это уже не только твое решение.

Пауза стала длиннее.

— Ты правда думаешь, что справишься без меня?

Вот он. Главный вопрос. Не «ты правда меня больше не любишь?». Не «я сделал тебе так больно?». Не «как мне всё исправить?». А «справишься без меня?». Потому что любовь у Максима всегда измерялась зависимостью. Пока я зависела, он был нужен. Если я справлюсь, вся его власть начнет осыпаться, как старая штукатурка у мамы в прихожей.

Я посмотрела на маму.

Она молча сжала мою ладонь.

— Не знаю, — честно сказала я. — Но попробую.

— Ты пожалеешь.

— Ты уже говорил.

— И повторю. Вернешься сама.

Раньше эта фраза меня бы добила. Я бы стала оправдываться, доказывать, что нет, не вернусь, что я сильная, что смогу. Сейчас я просто почувствовала странную усталую ясность. Он не слышит. Вообще. Он разговаривает не со мной, а со своей удобной картинкой, где жена немного взбрыкнула и скоро поймет, кто тут главный.

— Спокойной ночи, Максим.

— Алина…

Я отключилась.

И сразу выключила звук.

Мама молча подвинула ко мне пирожок.

— Ешь.

— Не могу.

— Тогда держи. Для моральной поддержки.

Я взяла пирожок.

Ну а что. У кого-то в трудную минуту молитва, у кого-то подруга, у кого-то бокал вина. У меня пирожок с капустой. Тоже вариант. Главное — теплый.

Мы сидели молча минут пять. Потом мама поднялась, достала из старого буфета папку с документами, положила передо мной.

— Завтра поспишь. Потом начнем думать.

— О чем?

— О разводе, работе и том, как не дать им тебя сожрать.

Я посмотрела на папку.

— У тебя уже папка?

— У меня всегда есть папка, — сухо сказала мама. — Я мать. Матери без папок не выживают.

Я вдруг впервые за ночь улыбнулась почти нормально.

А потом телефон, несмотря на выключенный звук, снова загорелся.

На экране было сообщение.

Не от Максима.

От неизвестного номера.

«Ваш муж сегодня был не со мной впервые. Но теперь он мой. Не унижайтесь и отпустите его красиво».

Я перечитала сообщение один раз.

Потом второй.

А потом медленно положила телефон на стол экраном вверх.

Мама тоже прочитала.

В кухне стало очень тихо.

А я вдруг поняла, что развод — это не самое страшное.

Самое страшное, кажется, только начиналось.