Глава 6. За внучкой

Глава 6. За внучкой

Вот есть фразы, после которых кофе в организме перестает быть напитком и становится просто жидкостью, зря потраченной на утешение. Например: «Максим приехал». Или: «Он не один». Или особенно прекрасное: «С каким-то мужчиной в костюме».

Мужчина в костюме в моей новой жизни сразу звучал плохо. Очень плохо. Потому что хороший мужчина в костюме — это, например, работодатель, который готов взять меня на работу, выдать зарплату и не спрашивать, почему у меня резюме пахнет десятилетним декретом. А мужчина в костюме рядом с Максимом и Татьяной Борисовной у маминого дома — это уже не мужчина, а ходячая угроза с галстуком.

— Мам, не открывай, — повторила я, пытаясь одной рукой застегнуть сумку, другой удержать телефон, третьей, которой у меня не было, не пролить кофе на стол в кофейне. — Я сейчас вызову такси и приеду.

— Не дергайся, — сказала мама таким голосом, каким обычно говорила с котом Семеном, когда тот собирался прыгнуть с подоконника на шкаф и доказать миру, что у него девять жизней и две рабочие лапы из четырех. — Они за дверью, не в доме. Соня на кухне ест яблоко. Я закрыла калитку.

— Калитка у нас закрывается на щеколду, которую Даня в пять лет открывал палкой.

— Значит, сегодня пусть попробуют открыть без палки, — мрачно ответила мама.

В трубке опять прозвенел звонок. Длинный, нервный. Такой звонок, после которого у нормальных людей просыпаются соседи, собаки, совесть и желание поменять дверной звонок на что-нибудь менее истеричное.

— Лена! — донесся приглушенный голос Татьяны Борисовны. — Хватит прятаться. Мы приехали поговорить как взрослые люди.

Как взрослые люди. Конечно. Взрослые люди сначала угрожают опекой, потом приезжают с юристом, потом звонят в дверь так, будто внутри держат их фамильное серебро, а не перепуганную пятилетнюю девочку с яблоком.

— Мам, включи запись на телефоне, — сказала я, сама удивляясь собственной деловитости. Вчерашняя я, наверное, уже сидела бы на полу, обнимая колени и спрашивая у судьбы, за что ей такие спецэффекты. Сегодняшняя я пока дрожала, но уже вспомнила слова Елены Павловны: всё фиксировать. Видимо, юрист — это такая взрослая фея-крестная, только вместо платья и кареты дает список документов и паранойю. Полезная женщина.

— Уже включила, — сказала мама.

Я замерла.

— Когда ты успела?

— Пока ты спрашивала, кто в костюме. Алина, я не декоративная герань на подоконнике.

Да уж. Декоративной геранью моя мама точно не была. Герань у нее стояла на окне и молча переживала зиму. Мама же могла пережить не только зиму, но и Татьяну Борисовну с мужчиной в костюме. Впрочем, проверять это на практике мне всё равно не хотелось.

— Я еду.

— Езжай, но не гонись. И юристу своему позвони.

— Она не моя. Я ее сегодня первый раз видела.

— Уже твоя. В разводе все полезные люди быстро становятся своими.

Я сбросила вызов, собрала документы, зачем-то схватила со стола недопитый кофе, тут же поняла, что с ним в такси будет неудобно, поставила обратно, потом снова взяла, потому что выбрасывать почти полный стакан было выше моих сил. Развод разводом, а кофе стоит денег. Женщина, уходящая от обеспеченного мужа, должна привыкать к финансовой дисциплине. Даже если дисциплина заключается в том, чтобы тащить с собой остывающий латте, как символ экономического сопротивления.

На улице я вызвала такси и тут же позвонила Елене Павловне.

Она ответила не сразу. Эти три гудка я успела состариться лет на пять, мысленно продать почку на алименты, представить, как Максим забирает Соню, как Татьяна Борисовна обнимает внучку и говорит: «Мама у тебя просто устала», а мужчина в костюме сурово записывает в блокнот, что мать не справляется. На четвертом гудке юрист наконец взяла трубку.

— Да, Алина.

— Максим приехал к маме. С матерью. И каким-то мужчиной в костюме. Говорят, за внучкой. Угрожают опекой.

Пауза была короткая, но неприятная. Такая деловая пауза, во время которой человек не пугается, а быстро прикидывает варианты. Я тоже прикидывала. Например, вариант лечь под ближайшую лавку и притвориться пакетом. Но это не считалось юридической стратегией.

— Ваша мама дверь не открывает?

— Нет.

— Хорошо. Пусть не открывает. Вы где?

— Еду.

— Не вступайте в конфликт. Снимайте на видео, если они находятся у дома. Никаких криков, никаких оскорблений. Ребенка им через дверь не передавать. Если будут ломиться — вызывайте полицию сами. Не они. Вы.

— А если мужчина в костюме из опеки?

— В выходной день и без уведомления, в сопровождении отца и бабушки? Сомневаюсь. Скорее всего, юрист или знакомый для давления. Но если это официальный представитель, он обязан представиться и предъявить документы. И всё равно без вашего согласия ребенка никто просто так не заберет.

Я выдохнула. Не полностью. Так, на половинку легкого. Вторую половинку организм решил приберечь на случай, если у дома действительно будет опека, полиция, спецназ и Татьяна Борисовна с плакатом «Верните внучку в правильную семью».

— Елена Павловна, а он может… правда забрать детей?

— Не так. Не сегодня. Не с порога. Но он может пытаться создать картину, что вы препятствуете общению и нестабильны. Поэтому вы сейчас ведете себя спокойно. Максимально спокойно.

— Я поняла.

— Алина.

— Да?

— Спокойно — не значит покорно.

Я почему-то остановилась прямо у бордюра, хотя такси уже подъезжало. Вот эта фраза попала куда-то глубже, чем все юридические объяснения. Спокойно — не значит покорно. Надо же. Оказывается, можно не кричать, не плакать, не падать в обморок и при этом не отдавать свою жизнь обратно человеку, который пришел с мамой и костюмом.

— Спасибо, — сказала я.

— Позвоните, если ситуация обострится.

Я села в такси.

Водитель оказался разговорчивым мужчиной лет пятидесяти с добрыми глазами и навигатором, который почему-то вел нас не к маме, а в какую-то беспросветную пробку. Он спросил, удобно ли мне, потом заметил, что я нервничаю, потом сообщил, что утро сегодня тяжелое, магнитные бури, все на дорогах как бешеные. Я кивала, сжимая телефон. Магнитные бури, конечно. Вчера муж изменил из-за кризиса в семье, сегодня свекровь приехала за ребенком из-за магнитных бурь. Прекрасно. Вселенная, погода, жена — все виноваты, кроме конкретных людей.

Мама за это время прислала мне короткое видео.

Я включила звук на минимуме.

На экране была наша калитка. За ней стоял Максим в темном пальто, Татьяна Борисовна в своей вечной идеальности и мужчина в костюме. Мужчина был лет сорока, высокий, гладко причесанный, с папкой в руках. Выглядел он так, будто его специально выращивали в офисном аквариуме, кормили деловыми письмами и раз в неделю протирали от эмоций.

— Елена Викторовна, — говорил Максим, и голос у него был тот самый, деловой. На таком он подписывал договоры и врал особо успешно. — Не нужно устраивать цирк. Я отец. Я имею право увидеть дочь.

Мама за кадром ответила спокойно:

— Увидеть — да. Увезти — нет.

— Мы не собираемся ее похищать, — вмешалась Татьяна Борисовна. — Мы хотим забрать ребенка домой, в нормальные условия.

— Нормальные условия — это где папа целует тетю на глазах у детей? — спросила мама.

Я чуть не уронила телефон.

Мама.

Мамочка.

Лена Викторовна.

Женщина с блинами, папкой и внезапным даром словесного удара.

На видео Татьяна Борисовна дернулась так, будто ей в кофе лимон выжали.

Мужчина в костюме сделал шаг вперед.

— Елена Викторовна, давайте не будем обострять. Я представляю интересы Максима Андреевича. Мы хотим зафиксировать, что мать детей самовольно увезла их из места постоянного проживания и препятствует отцу в общении.

Вот он. Юрист. Ну или мужчина, который очень хотел им казаться. Интересы Максима Андреевича. Конечно. У Максима даже интересы были в костюме. Мои интересы пока ехали в такси с остывшим кофе и дрожащими коленками.

Мама на видео сказала:

— Фиксируйте. Я тоже фиксирую.

И закрыла форточку.

Видео закончилось.

Я смотрела на черный экран и впервые за утро почувствовала не только страх. Еще злость. Хорошую такую, горячую. Прямо бодрящую. Как кофе, только без необходимости платить.

Они приехали не к детям. Не поговорить. Не убедиться, что Соня в порядке. Они приехали поставить флажок: мать увезла, мать мешает, мать нестабильная. Прямо вижу, как Максим ночью сказал юристу: «Она забрала детей». И не добавил, конечно, что дети видели его с любовницей. Что он сказал «из моей квартиры». Что его мать угрожала. У мужчин вроде Максима правда всегда идет в комплекте с ножницами — лишнее отрезал, удобное оставил.

Такси подъехало к маминому дому через двадцать минут, которые растянулись на небольшую вечность. Я расплатилась, выскочила из машины и тут же пожалела, что не допила кофе. Потому что руки стали совсем ледяные, а внутри снова поднялся страх. На улице было светло, почти красиво. Мамин дом стоял за старым забором, на крыльце горшки с прошлогодними сухими стеблями, у калитки — та самая троица.

Максим увидел меня первым.

У него на лице что-то мелькнуло. Облегчение? Раздражение? Собственническое «ну наконец-то»? Не знаю. Раньше я бы стала угадывать. Теперь решила, что у меня нет на это ни времени, ни зарплаты.

— Алина, — сказал он.

— Максим.

Я встала по другую сторону калитки. Между нами были железные прутья, облупившаяся зеленая краска и всё, что случилось за последние сутки. Хорошая калитка. Никогда её так не ценила.

Татьяна Борисовна сразу окинула меня взглядом. Сегодня я была в тех же джинсах, в свитере, который когда-то был белым, а теперь имел оттенок «мать двоих детей после ночи без сна», и с волосами, собранными в хвост. На лице косметики не было, под глазами жили две небольшие трагедии. В общем, свекровь получила от меня идеальный материал для внутреннего доклада: «Невестка окончательно распустилась».

— Посмотри на себя, — сказала она.

— Смотрела утром. Не понравилось, но пережила.

Мужчина в костюме слегка поднял бровь. Татьяна Борисовна поджала губы. Максим раздраженно выдохнул. Прекрасно. Небольшая разминка прошла успешно.

— Мы хотим увидеть Соню, — сказал Максим.

— Она сейчас с бабушкой. Ей страшно.

— Из-за тебя.

Вот как быстро. Даже не размялся, сразу в любимое.

— Из-за того, что вчера она видела тебя с другой женщиной.

— Не надо это повторять при всех.

— А делать при всех можно было?

Он дернул челюстью.

Юрист в костюме кашлянул.

— Давайте без взаимных обвинений. Я Андрей Сергеевич, представитель Максима Андреевича. Насколько я понимаю, вы вчера самовольно покинули место проживания с несовершеннолетними детьми в ночное время, не согласовав это с отцом.

Я посмотрела на него.

Вот интересно, у таких людей специальный курс есть? «Как сказать мерзость языком документов». Не «ушла от мужа после измены», а «самовольно покинула место проживания». Не «увезла детей к бабушке, потому что дома был скандал», а «не согласовала с отцом». Прямо магия. Было насилие, стало делопроизводство.

— Андрей Сергеевич, — сказала я и даже сама удивилась, как ровно вышло. — Насколько я понимаю, я являюсь матерью детей. Вчера дети стали свидетелями измены отца. После этого дома произошел конфликт, в ходе которого Максим Андреевич и его мать давили на меня, оскорбляли и угрожали. Я увезла детей к своей матери, где они спали, ели блины и находятся в безопасности.

Татьяна Борисовна фыркнула.

— Блины как аргумент. Очень серьезно.

— После вашей фразы «с двумя детьми кому ты нужна» блины звучат куда убедительнее.

Она резко побледнела.

Максим посмотрел на мать.

Ага. Значит, не всё она ему пересказала. Или пересказала, но не в таких формулировках. У Татьяны Борисовны, как и у сына, правда тоже была с ножницами. Видимо, семейная реликвия.

— Мама так сказала? — тихо спросил Максим.

— Ой, не начинай, — отмахнулась свекровь. — Я говорила в общем. Чтобы она понимала последствия.

— Я поняла, — сказала я. — Спасибо. Последствия оказались полезнее брака.

Максим перевел взгляд на меня.

— Ты сейчас хочешь выставить нас монстрами.

— Нет. Вы сами справляетесь.

Андрей Сергеевич опять кашлянул. Видимо, у человека в костюме начиналась аллергия на живую речь.

— Алина Викторовна, — сказал он. — Давайте конструктивно. Максим Андреевич предлагает сейчас забрать Соню на несколько часов, чтобы ребенок успокоился и провел время с отцом. Вечером он привезет ее обратно.

У меня внутри всё обмерло.

Вот оно.

Не просто увидеть. Забрать. На несколько часов. Ребенка, который вчера видела его с любовницей, ночью уехала из дома, утром ела яблоко у бабушки и вообще в пять лет еще верит, что пирожки решают большую часть проблем.

— Нет.

Максим напрягся.

— Что нет?

— Ты можешь увидеть Соню здесь. При мне или при моей маме. Увозить ее сегодня ты не будешь.

— Ты запрещаешь мне общаться с дочерью?

— Нет. Я запрещаю тебе увозить испуганного ребенка через двенадцать часов после того, как её мир развалился.

— Не драматизируй.

Я почти улыбнулась.

— Вот это слово у вас, конечно, семейное. Надо на гербе написать.

— Алина, — сказал он угрожающе.

Я достала телефон и включила камеру.

Руки дрожали, да. Но камера включилась. Уже хорошо. В кадр попали Максим, Татьяна Борисовна, Андрей Сергеевич и наша облупленная калитка, которая сегодня явно работала не просто калиткой, а границей государства.

— Я записываю, — сообщила я. — Чтобы потом не было недопонимания. Максим приехал к дому моей матери с представителем и требует увезти Соню. Я не запрещаю ему увидеть ребенка, но отказываюсь отдавать дочь без моего присутствия, потому что вчера она стала свидетелем его измены и находится в стрессе.

— Вы не имеете права снимать, — резко сказал Андрей Сергеевич.

— Я на территории дома своей матери. Вы стоите у калитки и требуете моего ребенка. Кажется, я имею право хотя бы на память.

— Алина, выключи телефон, — сказал Максим.

— Нет.

Опять это слово. Как же оно мне начинало нравиться.

Во дворе хлопнула дверь.

На крыльцо вышла мама. За ее спиной, держась за косяк, стояла Соня. В розовой кофте, с растрепанными волосами и яблоком в руке. Маленькая. Сонная. Растерянная.

— Папа? — сказала она тихо.

Максим сразу изменился лицом. Смягчился. Даже улыбнулся. И у меня сердце болезненно дернулось, потому что вот это было правдой тоже. Он любит детей. По-своему. Неправильно, эгоистично, с кучей слепых зон, но любит. И от этого всё сложнее. Был бы он просто чудовищем, можно было бы ненавидеть без примесей. А так приходилось отделять отца от мужа, боль детей от своей боли, и хотелось выть от этой взрослой сложности.

— Привет, принцесса, — сказал Максим. — Иди ко мне.

Соня сделала шаг.

Я напряглась.

Мама положила руку ей на плечо. Не удерживая силой, просто напоминая, что она рядом.

— Папа, — Соня посмотрела на него, потом на меня. — Ты опять заберешь нас домой?

Татьяна Борисовна быстро сказала:

— Конечно, солнышко. Дома лучше. Тут бабушкин старый дом, а у вас своя комната, игрушки…

— Мама тоже поедет?

Тишина.

Вот дети умеют. Один вопрос — и все взрослые планы лежат на земле, дергают ножкой.

Максим посмотрел на меня.

— Мама пока побудет у бабушки, — сказал он.

Соня нахмурилась.

— Тогда я не хочу.

Свекровь открыла рот.

Я почти физически почувствовала, как она сейчас скажет что-нибудь очень полезное, вроде «не капризничай» или «мама тебя настраивает». Но Максим поднял руку, останавливая мать.

— Соня, я просто хочу с тобой поговорить.

Дочь спряталась за маму.

— Я не хочу без мамы.

У меня защипало глаза.

Не сейчас. Только не сейчас. Не сметь реветь перед Андреем Сергеевичем, он потом занесет это в папку: «Мать эмоциональна, склонна к слезам возле калиток».

— Хорошо, — сказал Максим после паузы. — Я не буду тебя забирать. Можно я просто зайду?

Я уже открыла рот, чтобы сказать нет, но мама неожиданно ответила первой:

— Во двор. На десять минут. Без Татьяны Борисовны и без юриста.

Свекровь возмущенно вскинулась.

— Что значит без меня?

— То и значит, — сказала мама. — Ребенку и так хватает впечатлений.

Андрей Сергеевич посмотрел на Максима. Максим — на Соню. Потом на меня. И, видимо, понял, что если начнет давить дальше, видео получится совсем некрасивым.

— Хорошо, — сказал он.

Я открыла калитку.

Только Максиму.

Он вошел во двор, и я тут же снова закрыла калитку перед Татьяной Борисовной. Не хлопнула. Очень хотелось, но не хлопнула. Я взрослая, спокойная, конструктивная женщина. Просто женщина, которая мысленно захлопнула бы эту калитку раз десять и каждый раз с разной интонацией.

Максим подошел к Соне, присел перед ней. Она не бросилась к нему. Не обняла. Просто стояла, вцепившись в мамину кофту, и смотрела.

— Привет, моя хорошая, — сказал он мягко. — Ты как?

— Нормально.

Детское «нормально» — это вообще отдельный вид лжи. Взрослые врут сложнее, дети честнее. Если ребенок говорит «нормально» таким голосом, значит, внутри у него полный шкаф монстров, просто он не знает, как их назвать.

— Я скучал.

Соня опустила глаза.

— Пап, а та тетя теперь будет жить в нашей квартире?

Максим побледнел.

Мама за его спиной закрыла глаза. Я вцепилась пальцами в телефон. Татьяна Борисовна за калиткой издала звук, похожий на подавленный кашель и попытку вмешаться одновременно. Андрей Сергеевич смотрел куда-то в сторону, явно жалея, что выбрал семейное право, а не, например, работу с недвижимостью. Дома не задают таких вопросов. Хотя кто знает.

— Нет, — сказал Максим после короткой паузы. — Не будет.

— А мама?

Он посмотрел на меня.

Я не помогала. Не потому что хотела его наказать. А потому что это был его разговор. Его последствия. Его дочь. Его ответ.

— Мама пока поживет у бабушки.

— Почему?

— Мы с мамой… поссорились.

Соня насупилась.

— Из-за тети?

Максим молчал.

Молчал слишком долго.

— Да, — сказал он наконец. — Из-за тети тоже.

И вот тут, впервые за все это время, в его лице появилось что-то похожее на стыд. Маленькое, кривое, быстрое. Но появилось. Я увидела — и мне стало не легче. Не радостнее. Просто больно. Потому что стыд после того, как ребенок спросил прямо, — это не раскаяние передо мной. Это испуг перед последствиями.

Соня подумала, потом протянула ему яблоко.

— Хочешь?

У меня сердце раскололось уже, кажется, окончательно.

Дети удивительные. Взрослые ломают им мир, а они всё равно предлагают яблоко. Потому что папа. Потому что любит. Потому что нельзя в пять лет понять, как один человек может быть одновременно твоим любимым папой и тем, кто сделал маме больно.

Максим взял яблоко. Не съел. Просто держал в руке.

— Спасибо.

Десять минут прошли тяжело. Он поговорил с Соней о садике, о зайце, о том, что приедет еще. Она отвечала коротко. Потом устала и сама ушла в дом к бабушке. Не попрощалась нормально. Просто сказала: «Я хочу мультик» и скрылась за дверью. Максим остался стоять во дворе с недоеденным яблоком в руке.

Очень символично. Даже слишком. Если бы я писала книгу, меня бы за такое отругали: перебор с символами, автор, жизнь так не делает. А жизнь, как выяснилось, делает что хочет.

— Довольна? — спросил Максим тихо.

Я выключила запись.

— Чем именно?

— Ты видишь, что с ней происходит?

— Да. Вижу.

— И всё равно продолжаешь.

Я уставилась на него.

— Я продолжаю? Максим, ты хоть на секунду можешь поставить глагол рядом с собой? Ты изменил. Ты врал. Ты сказал, что это не имеет отношения к семье. Ты ночью вызвал мать. Ты сегодня приехал с юристом за ребенком. Но продолжаю почему-то я?

Он сжал яблоко так, что на кожуре выступил сок.

— Я пытаюсь сохранить семью.

— Нет. Ты пытаешься сохранить удобство.

— Ты очень быстро стала смелой.

— Не быстро. Поздно.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Это твоя мать тебя накрутила? Или юрист?

— Меня накрутили десять лет брака.

Он шагнул ближе.

Я не отступила. Хотя хотелось. Очень хотелось. Максим всегда умел занимать пространство так, что ты невольно сдаешь назад. Он был выше, сильнее, увереннее, богаче, громче, важнее. А я сегодня стояла в мамином дворе, у старой яблони, в свитере не первой свежести и пыталась вспомнить, что тоже занимаю место в этом мире. Не временно. Не пока разрешили. А просто потому что живу.

— Алина, — сказал он уже тише. — Последний раз предлагаю. Давай без войны. Ты возвращаешься домой. Мы спокойно решаем, как жить дальше. Я прекращаю отношения на стороне. Ты… приводишь себя в порядок. Мы, возможно, идем к семейному психологу. Детям не придется страдать.

Я несколько секунд смотрела на него.

Вот так. Вот весь его план. Он прекращает отношения на стороне — как героический подвиг. Я привожу себя в порядок — как обязательное условие ремонта брака. Мы идем к психологу — возможно. Дети не страдают — потому что мама проглотила и вернулась. Красиво. Удобно. Почти бизнес-план.

— Нет.

Его лицо стало жестким.

— Подумай.

— Я подумала.

— Не сегодня. Нормально подумай. Сколько у тебя денег, Алина?

Удар был точный.

Я молчала.

Он видел, что попал. И продолжил.

— На сколько ты протянешь? Неделю? Две? На мамины блины? Ты понимаешь, сколько стоит жизнь? Школа, одежда, лекарства, кружки. Тебя не возьмут на нормальную работу с двумя детьми и десятилетним перерывом. А если возьмут, ты будешь получать копейки. Я не пугаю, я говорю реальность.

— Как заботливо.

— Это забота. Просто ты сейчас не хочешь слышать.

— Нет, Максим. Забота — это когда ты десять лет не отрезаешь женщине возможность работать, а потом не тычешь ее этим в лицо.

Он открыл рот, но я подняла руку.

— Всё. Достаточно. Ты увидел Соню. Теперь уходи.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Тогда будем через юристов.

— Давай.

— И через суд.

— Давай.

— Не уверена, что ты выдержишь.

Я улыбнулась. Устало, плохо, но улыбнулась.

— Я вчера пережила семейный совет с твоей мамой. Суд меня уже почти не пугает.

Он отвернулся и пошел к калитке.

Я открыла. Выпустила его. Татьяна Борисовна тут же подошла ближе, пытаясь заглянуть во двор.

— Сонечка где?

— В доме, — сказала я.

— Я хочу ее увидеть.

— Сегодня нет.

— Да как ты смеешь?

— Учусь.

И закрыла калитку.

На этот раз всё-таки чуть громче, чем надо. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы не считалось хлопком, но душа получила маленький бонус.

Когда их машина уехала, я еще несколько секунд стояла возле калитки. Потом развернулась, дошла до крыльца и села прямо на ступеньку.

Ноги дрожали.

Руки дрожали.

Внутри тоже всё дрожало.

Мама вышла и молча села рядом.

— Молодец, — сказала она.

— Я чуть не умерла.

— Но не умерла. Важная разница.

Я закрыла лицо руками и вдруг начала смеяться. Тихо. Нервно. Потом громче. Мама тоже хмыкнула.

— Что смешного? — спросила она.

— Не знаю. Наверное, то, что я теперь официально женщина, которая ведет переговоры через калитку.

— Калитка хорошая. Я давно говорила, надо было покрасить.

— Мам.

— Что? Зеленая облезлая калитка — не солидно для будущей разведенной женщины.

Я снова засмеялась. Потом смех перешел во всхлип, и мама положила руку мне на спину.

Мы сидели так несколько минут.

А потом из дома вышла Соня.

— Мам, — сказала она. — Бабушка Лена говорит, что мы можем испечь пирог.

— Можем, — ответила я, вытирая глаза.

— А папа придет на пирог?

Я замерла.

Мама тоже.

— Не сегодня, зайка.

Соня кивнула и вернулась в дом.

Я посмотрела ей вслед и поняла: развод — это не один резкий разрез. Это много маленьких. Каждый день. Каждым детским вопросом. Каждым звонком. Каждым «папа придет?». И мне придется держаться не потому, что я сильная, а потому что если я развалюсь, дети останутся среди этих осколков одни.

Телефон завибрировал.

Я думала, снова Максим.

Но нет.

Сообщение пришло с почты. Автоматический ответ с сайта вакансий.

«Алина Викторовна, ваше резюме просмотрено работодателем. Компания “Власов Групп” приглашает вас на собеседование завтра в 11:00. Должность: помощник руководителя отдела продаж».

Я перечитала сообщение.

Потом еще раз.

Потом посмотрела на маму.

— Мам.

— Что?

Я протянула ей телефон.

Она прочитала. Улыбнулась. Не широко, нет. Осторожно. Но так, будто где-то в темной комнате наконец-то щелкнули выключателем.

— Вот тебе и точка опоры.

Я смотрела на название компании.

Власов Групп.

Почему-то от этих двух слов стало не легче, а страшнее.

Потому что завтра мне нужно было не просто пойти на собеседование.

Завтра мне нужно было впервые за десять лет доказать кому-то, кроме детей и мамы, что я еще на что-то способна.