Глава 9. Девичья фамилия

Глава 9. Девичья фамилия

Максим смотрел на мой телефон так, будто я не фамилию в пропуске поменяла, а прямо при нем подписала договор с дьяволом, продала душу, детей, семейный сервиз и его любимую кофемашину.

Хотя, если честно, кофемашину я бы оставила. У нее-то в нашей семье совести было больше, чем у некоторых. Она хотя бы честно выполняла свою функцию: нажал кнопку — получил кофе. А не «я тебя обеспечиваю, поэтому имею право целовать кого хочу».

— Что это значит? — спросил Максим.

Я отправила сообщение HR, убрала телефон и только потом подняла на него глаза.

— Что именно?

— Кравцова.

Он произнес мою девичью фамилию так, будто она была неприличным словом. Хотя Кравцова нормальная фамилия. Рабочая такая, крепкая. Не аристократическая, конечно, не «фон что-нибудь», зато моя. Родная. Папина. И сейчас она вдруг показалась мне не просто набором букв, а маленьким спасательным кругом, который много лет лежал где-то в глубине шкафа, а я только сейчас вспомнила, что вообще-то умею плавать.

— Это моя фамилия.

— Твоя фамилия — Белова.

— Пока да. В документах.

— Не пока, — резко сказал он. — Ты моя жена.

Вот это «моя» снова царапнуло. Раньше, наверное, оно даже нравилось. Дура. Молодая, влюбленная, с глазами в форме сердечек и мозгом, временно отключенным гормонами. «Моя жена» звучало тогда как защита. Как принадлежность к чему-то теплому. А теперь звучало как инвентарный номер на бытовой технике. Моя стиральная машина. Моя квартира. Моя жена. Включать по необходимости, обслуживать регулярно, самостоятельность не предусмотрена.

— Ненадолго, — сказала я.

Мама, стоявшая у шкафа с детскими вещами, тихо втянула воздух. Видимо, оценила уровень моей самоубийственной смелости. Я и сама оценила. На слабую троечку с плюсом. Потому что голос всё равно дрогнул в конце, но сама фраза была хороша. Почти как у женщины, которая знает, что делает. Очень хотелось когда-нибудь ею стать.

Максим шагнул ко мне ближе.

— Ты решила меня унизить?

Я даже растерялась.

— Тебя?

— Да. На работе, перед чужими людьми, перед детьми. Ты сейчас делаешь всё, чтобы выставить меня виноватым.

Я посмотрела на него. Потом на маму. Потом снова на него.

— Максим, ты изменил. Это как бы неплохо справляется с задачей без моей помощи.

Он сжал челюсть.

— Ты наслаждаешься этим, да?

— Чем? Разводом? Сбором вещей? Угрозами? Сообщениями от твоей любовницы? Или тем, что мне пришлось идти на собеседование после ночи, когда я почти не спала?

— Не приплетай ее.

— Кого?

— Ты поняла.

Я поняла.

И стало даже смешно. Не весело, нет. Просто настолько абсурдно, что мозг решил: либо смейся, либо мы сейчас снова начнем собирать панамки и рыдать над шкафом.

— То есть любовницу нельзя приплетать к разговору об измене? Интересный подход. А кого тогда приплетать? Почтальона? Соседскую собаку? Магнитные бури?

— Алина, — тихо сказала мама.

Правильно. Мама у нас сегодня была в роли тормоза. Очень полезная функция. Если бы не она, я бы, может, уже разошлась и начала перечислять Максиму все его заслуги с такой детализацией, что даже семейный альбом покраснел бы.

Я выдохнула и вернулась к чемодану.

— Я забираю вещи и ухожу.

— Ты уже ушла.

— Тогда забираю вещи окончательно.

Максим стоял в дверях спальни и смотрел, как я складываю свои кофты. Дурацкое ощущение. Как будто я ворую у самой себя. Вот моя блузка. Вот джинсы. Вот платье, которое я покупала на день рождения Сони, но так ни разу и не надела, потому что Максим сказал: «Слишком яркое». Я тогда послушалась. Представляете? Платье было слишком яркое. Не измена, не любовница, не «из моей квартиры», а платье. Платье надо было усмирить. Жену тоже.

Я положила его в чемодан первым.

Максим заметил. Конечно, заметил.

— Куда ты собралась это носить?

Я медленно повернулась.

— На работу. В магазин. В суд. На свидание с нормальной самооценкой. Еще не решила.

Мама кашлянула. Подозреваю, снова скрывала смешок. Максим не оценил.

— Ты смешна, — сказал он.

Я кивнула.

— Возможно.

Раньше я бы стала доказывать, что нет. Что я серьезная. Что он не прав. Что я не смешная, не глупая, не истеричка, не запущенная, не неблагодарная. Раньше я бы бросалась закрывать любую дыру в его отношении ко мне, как будто от этого держался весь дом. А сейчас вдруг поняла: пусть считает смешной. Пусть считает какой угодно. Мне не обязательно каждую минуту убеждать его, что я имею право существовать.

Я сложила чемодан, застегнула. На молнии он чуть не взорвался, но всё-таки выдержал. Молодец. Еще один участник моего развода, проявивший характер.

Мы с мамой вынесли вещи в прихожую. Максим не помог. И хорошо. Если бы помог, пришлось бы благодарить, а я не была готова благодарить мужчину, который угрожал моей работе и детям. У меня воспитание, конечно, есть, но не до такой степени.

У двери он вдруг сказал:

— Завтра я заеду за Даней. После школы.

— Нет.

— Он мой сын.

— Он ребенок, который вчера просил меня не возвращаться туда, где мне больно.

Максим застыл.

Попала. Не специально. Просто правда вылетела раньше, чем я успела подумать, надо ли это говорить. Судя по лицу Максима, не надо было. Или наоборот — очень надо.

— Он так сказал? — спросил он.

Я взялась за ручку чемодана.

— Да.

— Ты настроила его.

— Максим, детям иногда достаточно увидеть правду. Настраивать не приходится.

Он отвернулся к окну.

И впервые за вечер я увидела не злость. Что-то другое. Боль? Возможно. Но я уже так устала разбирать его оттенки, что решила не заниматься внутренней реставрацией чужой совести. У меня своя жизнь на полу валяется, надо ее как-то собирать.

— Завтра после школы он будет у моей мамы, — сказала я. — Если хочешь поговорить с ним, сначала напиши мне. Без внезапных приездов, без юристов, без твоей матери.

— Моя мать имеет право видеть внуков.

— Когда перестанет называть их мать никому не нужной женщиной с двумя детьми, обсудим.

Татьяны Борисовны, к счастью, рядом не было. Иначе в прихожей пришлось бы открывать второй фронт, а у меня уже не хватало боеприпасов. Остались только усталость, зеленый костюм и одно платье, слишком яркое для бывшей версии меня.

Мы ушли.

На этот раз без драмы на лестничной площадке. Без соседей, полиции, ночного такси и Сониного зайца. Просто две женщины, чемодан и дверь, которая закрылась за моей спиной тихо. И всё равно этот тихий щелчок прозвучал так, будто кто-то поставил точку.

Не финальную, конечно. Максим бы с такой наглостью не согласился. Он вообще любил знаки препинания, которые можно контролировать. Но точку в этой квартире — да.

Утро первого рабочего дня началось с того, что Соня пролила компот на мой единственный более-менее приличный белый топ.

Не просто капнула. Нет. Моя дочь подошла к делу масштабно, с душой, как художник к холсту. Топ, который я приготовила под зеленый жакет, теперь украшало розовое пятно в районе груди. Очень концептуально. Назвать можно «Женщина в разводе. Компот. Начало».

— Мамочка, я случайно, — Соня смотрела на меня так несчастно, что ругаться было невозможно.

Я закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на часы. Семь сорок. Через час мне надо быть у HR. До метро идти пятнадцать минут. Волосы еще не уложены. Лицо еще не нарисовано. Топ умер смертью храбрых.

— Ничего, зайка, — сказала я голосом женщины, которая внутренне уже сделала три круга по потолку. — Бывает.

— Он отстирается?

— Конечно.

Вру. Не уверена. Но утро первого рабочего дня — не лучшее время объяснять ребенку, что компот иногда сильнее надежды.

Мама молча достала из шкафа светлую блузку.

— Надевай.

— Это твоя.

— И что?

— Мам, она с рюшами.

— Рюши еще никого не убили.

— На работе могут передумать.

— Не передумают. Застегнешь жакет, никто не увидит.

Я надела. Рюши действительно спрятались под жакетом, но я знала, что они там. Это как маленький позорный секрет на груди. Впрочем, после последних двух дней рюши уже не тянули на позор. Так, мелкое административное нарушение.

Даня за завтраком торжественно сообщил:

— Мам, если ты теперь работаешь, значит, мы богатые?

Я чуть не подавилась чаем.

— Нет.

— А когда будем богатые?

— Когда я перестану бояться цен в магазине.

— Это долго?

— Надеюсь, не до твоей пенсии.

Он задумчиво кивнул.

— Я могу экономить.

Сердце сжалось.

Вот зачем дети так делают? Только ты думаешь, что держишься, как вдруг восьмилетний сын предлагает экономить, и ты снова хочешь пойти на кухню, уткнуться лицом в полотенце и беззвучно выть. Но нельзя. У нас утро, школа, сад, работа, блузка с рюшами и новая фамилия на пропуске.

— Ты должен учиться, есть, гулять и быть ребенком, — сказала я. — Экономить буду я.

— А я могу не просить новый набор лего.

— Попросишь. Но не сегодня.

— Ладно. Сегодня я скромный.

Мама фыркнула.

— Запишем в семейные достижения.

На работу я приехала в восемь тридцать восемь. Да, я засекала. Потому что впервые за десять лет от меня зависело не только «успеем ли мы в школу до звонка», но и моя собственная пунктуальность. Я стояла перед зданием «Власов Групп», смотрела на стеклянные двери и пыталась убедить себя, что я не случайно сюда попала. Меня взяли. На испытательный срок, но взяли. У меня будет пропуск. Рабочее место. Зарплата. Начальник с карими глазами и способностью одной фразой заставить взрослую женщину менять все пароли.

Очень нормальная мотивация. Почти карьерный рост.

На ресепшене меня встретила та же идеальная девушка. Сегодня она, кажется, была еще идеальнее. Может, на ресепшене у них стоял невидимый фильтр, который делал сотрудников свежими и гладкими, а я опять не туда встала.

— Доброе утро. Вы Алина Викторовна Кравцова? — спросила она.

И вот это было странно.

Кравцова.

Услышать свою девичью фамилию от чужого человека в красивом офисе оказалось почти больно. Как будто кто-то позвал ту меня, которая давно не выходила на связь. И она где-то внутри осторожно подняла голову: «Да? Меня еще помнят?»

— Да, — сказала я. — Это я.

Мне выдали временный пропуск. На нем было написано: Кравцова Алина Викторовна.

Я провела пальцем по пластиковому бейджу.

Глупо, конечно. Просто пропуск. Не паспорт, не решение суда, не новая жизнь в подарочной упаковке. Но мне вдруг захотелось положить его в рамочку. Или хотя бы не потерять в первый день, что для меня сейчас уже считалось бы успехом.

Марина из HR провела меня к рабочему месту. Оказалось, я буду сидеть недалеко от кабинета Власова, в зоне помощников и координаторов. Стол, компьютер, телефон, органайзер, блокнот, ручки, папки, доступы. Всё такое рабочее, серьезное, будто кто-то действительно верил, что я сейчас сяду и стану полезной. Оптимисты.

— Первую неделю будете входить в процессы, — объясняла Марина. — Кирилл Сергеевич работает быстро, задачи ставит коротко, перепроверять не любит. Если что-то непонятно, лучше уточнить сразу, чем потом исправлять.

— Поняла.

— Он может казаться резким.

— Я заметила.

Марина посмотрела на меня и неожиданно улыбнулась.

— Если вы пережили собеседование у него и вас взяли, значит, первый фильтр пройден.

— Сколько их всего?

— Никто не знает. Некоторые пропадают на втором.

Я не сразу поняла, что она шутит. Потом поняла. Кажется. Надеюсь.

Моей наставницей на первые дни назначили Светлану — женщину лет сорока, с короткой стрижкой, острыми глазами и манерой говорить так, будто каждая минута ее жизни уже расписана в таблице Excel. Я сразу прониклась уважением и страхом. В принципе, как к большинству женщин, которые умеют пользоваться сводными таблицами без внутреннего плача.

— Значит так, — сказала Светлана, ставя передо мной стопку папок. — Здесь входящие договоры. Здесь контрагенты. Здесь график встреч Кирилла Сергеевича. Здесь список задач на сегодня. Вот почта отдела. Вот CRM. Вот телефония. Кофе начальнику не носим, он сам себе носит, но если просит распечатать материалы, делает это за пять минут до встречи и считает, что пять минут — это роскошь.

Я кивала и записывала.

Почерк получался нервный, но читаемый. Уже хорошо.

— Обед с часу до двух, но фактически когда получится. Если видишь, что у Власова в календаре окно, не радуйся. Это не окно, это ловушка. Туда сразу что-нибудь упадет.

— Поняла.

— Не поняла, но привыкнешь.

Очень честная женщина. Почти родная.

Первый час я чувствовала себя как человек, которого посадили в кабину самолета и сказали: «Ну ты же в детстве на качелях качалась, разберешься». Почта сыпалась. Телефон звонил. Светлана объясняла, как оформлять заявки, где лежат шаблоны писем, кому нельзя писать без копии руководителя, а кому можно, но лучше не надо. Я пыталась запомнить и одновременно не выглядеть испуганной. Получалось плохо. Испуг периодически вылезал наружу и садился у меня на лице, как наглый голубь.

В десять пятнадцать пришла первая задача от Власова.

Не лично. В рабочем чате.

Кравцова, подготовьте сводку по трем договорам до 11:00. Светлана покажет формат.

Кравцова.

Опять.

Я посмотрела на сообщение и почему-то выпрямилась.

— Ну что, боевое крещение, — сказала Светлана. — Не дрожи, он чувствует страх через стены.

— Очень утешает.

— Я здесь не для утешения, я для выживания.

Мне понравилась Светлана. Правда. Если бы у меня была возможность выбирать себе проводника в новую жизнь, я бы выбрала именно такую женщину: без сюсюканья, зато с инструкцией и шансом не умереть.

Сводку я делала тридцать пять минут, три раза перепутала номера договоров, один раз чуть не отправила черновик без вложения и два раза мысленно попрощалась с работой. Но в итоге отправила. Ровно в 10:57. Три минуты запаса. Просто королева эффективности. Правда, ладони были мокрые, спина напряжена, а под жакетом рюши, кажется, тоже вспотели. Но задача ушла.

В 11:04 пришел ответ.

Принято. В следующий раз короче.

Я смотрела на эти четыре слова и не знала, радоваться или идти рыдать в туалет.

— Это хорошо, — сказала Светлана, заглянув через плечо.

— Правда?

— Если бы было плохо, он бы написал больше.

Надо же. У нас, оказывается, уровень катастрофы измеряется количеством слов от Кирилла Сергеевича. Четыре слова — жить можно. Восемь — тревога. Абзац — увольнение и смена имени.

До обеда я успела оформить две заявки, ответить на три письма, найти потерянный скан договора, случайно назвать одного клиента не тем отчеством, быстро исправиться и получить от Светланы короткое: «Не смертельно». Для первого дня, думаю, неплохо. Особенно если учесть, что еще вчера я была женщиной с чемоданом, а сегодня уже почти офисный планктон. Правда, планктон в зеленом костюме и с разводом в анамнезе.

В обед я вышла в кофейную зону, купила салат в автомате и поняла, что цена этого салата равна примерно половине семейного ужина у мамы. Сидела, ела листики, которые за такие деньги должны были хотя бы морально поддерживать, и писала маме.

Я жива. Пока не уволили.

Мама ответила сразу:

Молодец. Даня съел суп. Соня хочет знать, на работе есть пирожки.

Я улыбнулась.

Рядом кто-то сел.

Я подняла глаза и увидела Марину из HR.

— Как первый день?

— Как будто меня бросили в бассейн, а потом объяснили, что это не бассейн, а океан.

Она рассмеялась.

— Значит, нормально.

— У вас тут у всех странные критерии нормы.

— Это «Власов Групп».

Я хотела спросить что-нибудь про самого Власова. Например, он всегда такой? Люди вообще выживают рядом с ним? Черная футболка — это дресс-код высшего руководства или личная угроза? Но не успела.

Потому что в кофейную зону вошел он.

Кирилл Сергеевич.

Без пиджака. В той самой черной футболке. С телефоном в руке и таким видом, будто у него в голове одновременно открыто двадцать вкладок, и ни одна не зависла. Он кивнул Марине, коротко посмотрел на меня, задержался взглядом на бейдже.

На моей девичьей фамилии.

— Кравцова, — произнес он.

— Да?

— Через десять минут в переговорную. Возьмете ноутбук, будете фиксировать встречу.

— Я? — вырвалось у меня.

Гениально. Просто прекрасно. Начальник дает задачу, а я уточняю, не ошибся ли он дверью, женщиной и судьбой.

Он посмотрел на меня.

— Вы.

— Да. Конечно.

— Без «конечно». Просто сделайте.

И ушел.

Я проводила его взглядом. Потом посмотрела на Марину.

— Он всегда так внезапно?

— Нет.

— Фух.

— Иногда хуже.

Отлично.

Встреча оказалась с двумя руководителями проектов и каким-то партнером по видеосвязи. Я сидела сбоку, печатала заметки и первое время боялась дышать громко. Потом втянулась. Оказалось, фиксировать хаос я умею. Спасибо детям. После утренних сборов в школу и сад любая деловая встреча кажется просто чуть более дорогой версией родительского чата. Там тоже все говорят одновременно, все считают себя правыми, сроки горят, виноват кто-то другой, а в конце всё равно надо понять, кто несет пластилин.

Кирилл Сергеевич говорил мало, но каждый раз так, что остальные замолкали. Не повышал голос. Не давил истерикой. Просто задавал вопрос — и человек на том конце стола начинал ерзать. Я даже слегка восхитилась. Вот бы мне так с Максимом. Спросила бы: «Почему вы считаете измену не относящейся к семье?» — и он сразу ерзать, ерзать, ерзать. Хотя нет, Максим бы начал про то, что я драматизирую. У каждого свой уровень защиты.

После встречи Власов забрал у меня ноутбук, быстро просмотрел заметки.

Я стояла рядом и старалась не нервничать.

Не получалось.

— Неплохо, — сказал он.

Я чуть не засияла. Потом вспомнила, что сиять в присутствии этого мужчины, наверное, небезопасно. Он может воспринять как слабость и дать еще три задачи.

— Спасибо.

— Но выводы отдельно. Решения отдельно. Сроки жирным.

— Поняла.

— И без воды.

— Да.

Он поднял на меня глаза.

— Вы часто извиняетесь.

Я опешила.

— Простите.

Он молча посмотрел.

Я поняла.

— Ой.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Работайте, Кравцова.

Я вышла из переговорной с ощущением, что меня одновременно отчитали, похвалили и провели диагностику личности. Диагноз: извиняется даже за то, что извиняется. Лечение: Кирилл Сергеевич Власов, по одной таблетке страха три раза в день.

К концу рабочего дня голова гудела так, будто в ней поселился офисный принтер и печатал договоры на максимальной скорости. Я устала. Очень. Но это была другая усталость. Не та домашняя, вязкая, бесконечная, когда ты весь день что-то делаешь, а вечером никто не понимает, что именно. Эта усталость была с результатом. Вот письма. Вот задачи. Вот сводка. Вот заметки со встречи. Вот я, Алина Кравцова, которая не развалилась в первый рабочий день.

В шесть пятнадцать Светлана сказала:

— Можешь идти. Для первого дня достаточно.

Я чуть не спросила разрешения дважды. Потом вспомнила замечание Власова про извинения и просто выключила компьютер.

— Спасибо за помощь.

— Завтра будет хуже, — бодро сказала Светлана.

— Вы очень мотивируете.

— А то.

Я спустилась в лифте на первый этаж, приложила пропуск к турникету правильной стороной с первого раза и даже мысленно себя похвалила. Маленький офисный успех. Прямо чувствую, скоро дойду до уровня «не бояться принтера».

На улице уже темнело. Я вышла из здания и вдохнула холодный воздух.

Первый день.

Я справилась.

Телефон завибрировал.

Я напряглась, но это была мама.

— Да?

— Ты вышла?

— Да. Еду домой.

Домой. К маме. Интересно, когда это слово перестанет царапать.

— Максим не приезжал?

— Нет. Но звонил. Я не отвечала.

— Хорошо.

— Алина, только не пугайся.

Я остановилась.

Да что ж такое-то. Надо запретить эту фразу на законодательном уровне. Сказал «только не пугайся» — сразу штраф, общественные работы и неделя без интернета.

— Что?

— Мне Даня сейчас показал телефон. Максим писал ему после школы.

У меня внутри похолодело.

— Что писал?

Мама помолчала.

— Что ты забрала детей, потому что обиделась. Что он очень скучает. И что если Даня хочет домой, папа может приехать за ним тайком, чтобы «мама не ругалась».

Я закрыла глаза.

Господи.

Максим решил зайти через детей.

Конечно решил. Если жена перестала быть удобной дверью, можно поискать окно. Маленькое. Детское. Уязвимое.

— Даня что?

— Напуган. Сказал мне. Молодец.

Я выдохнула.

— Я сейчас приеду.

— Езжай аккуратно.

Я сбросила вызов и несколько секунд просто стояла перед зданием, пытаясь не заорать. Не красиво, не драматично, а по-настоящему, в городской вечер, на людей, машины, стеклянные башни и бывших мужей, которые не умеют останавливаться.

За моей спиной открылась дверь.

— Кравцова?

Я обернулась.

На ступенях стоял Кирилл Сергеевич. В пальто, с телефоном в руке. Видимо, тоже выходил. Или просто у него был радар на сотрудников в предобморочном состоянии.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — автоматически сказала я.

Он посмотрел на меня так, что мое «ничего» сдохло на месте, не выдержав проверки.

— Бывший муж написал сыну, — выдохнула я. — Предложил забрать его тайком от меня.

Власов не изменился в лице.

Но взгляд стал другим.

Темнее.

— Вы едете домой?

— Да.

— Я отвезу.

— Не нужно.

— Это был не вопрос.

И вот тут, пока я стояла на холодном ветру, с рабочей сумкой, временным пропуском на девичью фамилию и новой угрозой от Максима, у входа в здание притормозил знакомый черный внедорожник.

Машина Максима.

Водительская дверь открылась.

Он вышел, посмотрел сначала на меня.

Потом на Кирилла Сергеевича.

И медленно улыбнулся.