Глава 7

Первый тревожный звонок из редакции раздался спустя пару недель после истории со съёмной квартирой — я как раз редактировала снимки для зимнего каталога, разложив на мониторе три варианта цветокоррекции, когда экран телефона высветил имя человека, который последние пять лет был для меня почти вторым начальником.

— Анна Дмитриевна, — голос главного редактора журнала, с которым я сотрудничала уже пять лет, звучал непривычно сухо, — до нас дошла информация, что вы, скажем так, не совсем корректно ведёте себя на площадках. Несколько моделей пожаловались на грубость, задержки, срыв графика съёмок.

— Что? — опешила я. — Это неправда, вы прекрасно знаете мою репутацию. Я за пятнадцать лет ни разу не сорвала график.

— Знаю, поэтому и звоню лично, а не через помощницу, — редактор вздохнул, и в этом вздохе слышалось искреннее неудобство человека, вынужденного озвучивать неприятные вещи. — Но жалобы официальные, с именами, с датами. Мне придётся временно приостановить сотрудничество, пока не разберёмся. Но не волнуйтесь, я уверена скоро все разрешится и мы непременно возобновим сотрудничество.

Я положила трубку с ощущением, будто меня окатили ледяной водой. Совпадение казалось слишком удобным, чтобы быть случайным — слишком точный удар именно туда, где я была уязвимее всего: не по чувствам, потому что тут задеть меня еще надо постараться, а по репутации, которую я строила пятнадцать лет.

Я тут же позвонила Станиславу.

— Кто-то распускает обо мне лживые слухи среди клиентов, — сказала я без предисловий. — Я пятнадцать лет работаю безупречно, ни единого сорванного графика, а тут вдруг официальные жалобы на ровном месте. Готова спорить на что угодно, чей это стиль — тонкий, продуманный, и при этом на редкость топорный.

— Похоже на почерк вашего мужа, — спокойно заметил он. — Классический приём: если не может ударить напрямую, бьёт по репутации и доходу. Не переживайте, я разберусь. Главное — не бегите разбираться сами и уж тем более не устраивайте разборки с ним лично. Дайте мне пару дней.

— А если он продолжит?

— Обязательно продолжит, — Станислав хмыкнул почти весело. — Люди вроде него редко останавливаются после первой неудачи. Но каждый его следующий шаг — это ещё один пункт в деле против него самого.

— Что ж, — я позволила себе едва заметную улыбку, несмотря на всё раздражение, — приятно знать, что моя репутация страдает не зря, а во имя высшей справедливости.

Не успела я прийти в себя после звонка редактора, как в дверь позвонили — требовательно, три коротких звонка подряд, будто у гостя не было ни секунды на ожидание. На пороге стояла Алевтина Андреевна — в идеально сидящем пальто, с идеально уложенными волосами и лицом человека, явившегося вершить правосудие, а не разговаривать.

— Может, впустишь меня, или будем разговаривать на лестничной клетке, как чужие люди на потеху соседях? — процедила свекровь вместо приветствия.

Я нехотя посторонилась, впуская её в квартиру.

— Я знаю, что случилось, — с порога начала Алевтина Андреевна, не дожидаясь предложения сесть. — Но, Аня, серьёзно, ты собираешься разрушить семью из-за одной глупости? Мужчины иногда оступаются, это в их природе, а хорошая жена умеет прощать ради детей, ради семьи.

— Хорошая жена, значит, должна прощать вот так, за здорово живёшь? — вскинула бровь я.

— Не преувеличивай.

— Не преувеличиваю, Алевтина Андреевна. Я, конечно, ещё не знаю всех подробностей — адвокат пока собирает материалы, — но одной Машеньки, застуканной лично мной, мне вполне хватает, чтобы понять общую картину.

— Немедленно извинись перед моим сыном и верни его домой, — гнула свою линию свекровь, будто не слыша сказанного. — Ты забираешь у Серёжи отца, ты хоть подумала об этом? Что о вас скажут люди — разведённая женщина в сорок лет с ребёнком на руках? Кому ты вообще будешь нужна после этого?

Что-то в этой фразе показалось мне до тошноты знакомым — те же слова, теми же интонациями, будто мать с сыном заранее сговорились, какими фразами давить на меня эффективнее всего.

— Пусть вас это не беспокоит, — ровно ответила я. — С этим я разберусь сама. А вот вашему сыну придётся объяснять суду, где именно он провёл последние несколько лет, с кем и, что немаловажно, на чьи рестораны и гостиничные номера уходили деньги, которые могли бы пойти на нормальное детство его собственного сына.

Алевтина Андреевна побледнела, будто впервые всерьёз осознала, что ситуация вышла из-под привычного контроля.

— Ты пожалеешь, — выплюнула она напоследок, но уже без прежней уверенности в голосе, и, гордо вскинув подбородок, вышла, хлопнув дверью почти так же звонко, как когда-то её сын.

* * *

Спустя несколько дней Станислав пригласил меня в офис — для, как он выразился, «неприятного, но необходимого разговора». Я приехала сразу после съёмки, ещё не до конца стряхнув с себя рабочую собранность, и, войдя в его кабинет, сразу поняла по его лицу — сдержанному, чуть напряжённому в скулах, — что новости будут не из лёгких.

— Наши специалисты закончили основную часть работы, — сказал он, раскладывая передо мной тонкую папку так, будто она весила куда больше своих реальных размеров. — Готовьтесь, там не самое приятное чтение.

Я открыла папку и почувствовала, как земля слегка уходит из-под ног. Переписки, переводы на случайные карты, оплаты гостиничных номеров и билетов на курорт, растянутые на годы, — далеко не первая Машенька, далеко не первый год. Имена в переписках менялись, суммы и даты складывались в неумолимую хронологию: обеденные перерывы, командировки, «срочные совещания», растянутые на полтора часа дольше положенного. Судя по собранным материалам, измены начались почти сразу после рождения Серёжи и продолжались все эти годы с завидной регулярностью.

— Восемь лет, — тихо сказала я, листая документы, чувствуя, как каждая новая страница отдаётся глухим ударом где-то под рёбрами. — Он делал это восемь лет. Мы оба неплохо зарабатывали, но я всё равно бралась за любую лишнюю работу по выходным, лишь бы дать сыну самое лучшее, а он в это время тратил деньги на отели и подарки любовницам…

Я не договорила, просто закрыла папку резче, чем собиралась.

— Мне жаль, — Станислав произнёс это без привычной сухости, куда мягче, чем обычно позволял себе на работе. — Но для дела это отличные новости: чем дольше и наглее обман, тем сложнее суду встать на его сторону при разделе имущества и уж тем более при определении места жительства ребёнка.

— Спасибо, что сказали прямо, — я закрыла папку, стараясь унять дрожь в пальцах. — Я устала от людей, которые щадят мои чувства ложью.

Он посмотрел на меня внимательно, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше.

— Знаете, — сказал он наконец, — я веду разводы уже пятнадцать лет. И почти всегда вижу одну и ту же картину: женщина, которая винит себя, ищет, что сделала не так, будто чужая измена — это её персональный провал. Вы — первая, кто с самого начала спрашивает не «что я сделала не так», а «что дальше делать». Это, если позволите, впечатляет.

Я почувствовала, как щёки чуть теплеют — не от смущения, а от неожиданного, почти забытого ощущения, что меня видят по-настоящему.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Давно никто не говорил мне ничего подобного.