Глава 7

Адам, сейчас

Я был вне себя от ярости. Раздражение просто выплескивалось из меня. Как они могли запереть Джину в темнице!

— Оскорбление титулованного… — повторял мне сухой голос секретаря. Повезло судьбе, что он уехал на выходные, иначе клянусь, я бы его убил!

Мне пришлось внести залог. Это ударило по карману. Последнее время все било по карману. Шахты приносили доход все меньше и меньше… И все из-за моего здоровья. Я просто не мог регулярно посещать их. Местность, не предназначенная для калеки.

На данный момент шахтами занимался мой послевоенный друг Джордж Эстон, и он уверял, что это временные трудности. Поэтому я наделся, что скоро дела все же пойдут в гору.

А сейчас пришлось растрясти все мои ресурсы. Но и этого было мало. Деньги не решили все, окончательную точку поставил мой титул.

Я носил высокий статус, был хоть и в далеком, но в родстве с королём. Поэтому только после того, как я начеркал дурацкую расписку, наконец, секретарь согласился освободить Джину…

Внутри все снова вскипело от злости. Как это произошло? Джина оскорбила своего мужа? За это ее посадили в темницу…

Это же насколько нужно было довести милую добрую Джину… Хотя этот гад! Уверен, он это заслужил. Этот урод… Надо было все же врезать тогда ему.

Дверь скрипнула, я подскочил со скамейки, тут же чувствуя боль, которая от ноги прошлась по всему телу… Но это была не вся боль.

Джина… Я запомнил ее другой.

Несмотря на то, что она улыбалась… Под ее глазами залегли глубокие тени.

Она похудела.

Нет, Джина была не худой. Совсем худой она была разве что девушкой. А став женщиной, округлилась, и ей это шло.

В этом было ее очарование.

А сейчас… Она все еще не была худой. Но стала намного худее.

И одежда.

Это была ее изюминка. Джина предпочитала яркие платья, обожала рюши и шляпки. Но сейчас на ней было неприметное закрытое платье серо-синего цвета.

Боги, я ее совсем не узнавал.

Эти волосы… Где же ее рыжие яркие пряди? Вместо них какой-то тусклый темный оттенок.

Из нее как будто бы ушла вся жизнь. Даже на носу больше не было веснушек.

Неизменной остались только ее глаза. Яркие, добрые, светлые глаза. Но они выглядели так странно на этом бледном, лишенном счастья лице.

— Адам, здравствуй, — так неловко пробормотала она.

— Здравствуй, Джина, — сказал и я. Сказал всего два слова. Хотя в голове я тысячу и тысячу раз представлял нашу встречу и говорил, говорил все то, что так хотел ей сказать.

То, что не сказал, когда отпустил ее в последний раз, в последний раз коснулся ее руки…

То, чего никак не может сказать муж покойной сестры.