Глава 15 · Притяжение

Жизнь в золотой клетке обрела свой ритм, утомительный и монотонный. Мои покои были роскошны, просторны и до одури стерильны. Каждое утро начиналось с одного и того же: тихого шороха раздвигаемых портьер, легкого звона хрустальных подвесок люстры и голоса старшей горничной, Анн-Мари:

— Доброе утро, ваша светлость. Погода сегодня выдалась ясной.

Анн-Мари, женщина лет сорока с лицом, хранящим вечную печать профессиональной отстраненности, была воплощением добросовестности. Несмотря на высокий статус баронессы, она руководила небольшим штатом прислуги, приставленной ко мне, с безошибочной эффективностью. Две младшие горничные, румяные и пугливые, как мышки, по имени Лизетт и Элоиза, выполняли ее указания с молниеносной быстротой.

Первые дни я пыталась с ними заговорить, узнать что-то о жизни дворца, но наталкивалась на вежливый, непреодолимый барьер. «Такой приказ, ваша светлость», «Не нам судить, ваша светлость», «Этого я не знаю, ваша светлость». Другое дело — фрейлины. Жермин, Алесса, мадам де Варри, и мадмуазель де Ленкур. Они с удовольствием делились со мной сплетнями и секретничали. Я подозревала, что Фиоль де Ленкур — одна из фавориток Буонотарде, только сейчас она оказалась «в опале». То ли потому что его тело занял Сергей, не любивший толстушек, то ли потому что появилась я, и нужно было соблюдать приличия. Она единственная из фрейлин смотрела на меня косо. Но и сплетни других не были похожи на настоящую дружбу. Скорее на любопытство к диковинке и желание понравиться будущей императрице.

Единственным проблеском стала сама Анн-Мари. Она никогда не сплетничала, но ее лаконичные комментарии, выданные как бы между делом, были ценнее любых шпионских докладов и болтовни фрейлин.

— Герцогиня де Ланж сегодня не в духе, — сообщала она, застегивая мне платье. — Ее сын проиграл в карты крупную сумму. Полагаю, старший герцог де Ланж не поддержит эдикт о реформах в гвардии на заседании нынче вечером.

Или:

— Мессир де Монфор пробыл в кабинете императора допоздна. Я слыхала, что переговоры с коалицией зашли в тупик.

Это не было дружбой, скорее обменом: ее лояльность за мою относительную адекватность. В личных покоях я не била посуду, не истерила и относилась к прислуге как к людям, а не к мебели. В условиях дворца это было уже чем-то.

Завтрак мне обычно подавали в маленьком будуаре, примыкавшем к спальне. Вид из его арочного окна открывался на внутренний двор с миниатюрным парковым лабиринтом и фонтаном в центре, где иногда прогуливались дамы. Именно там я впервые увидела фавориток.

Сперва я не обратила на них внимания. Дамы и дамы, но Анн-Мари фыркнула при виде одной из них:

— Де Ленкур. Считает, что пухлым ротиком добьется бОльших высот, чем мозгами. Его величество держал ее ради забавы, а теперь она исчерпала… возможности удерживать его интерес. Но все еще является во дворец в надежде на чудо.

Высокая брюнетка с осанкой, как у солдата, шла по парку не спеша, ее пальцы едва касались руки сопровождавшего ее немолодого кавалера, а взгляд скользнул по моему окну с таким ледяным презрением, что по коже пробежали мурашки.

На следующий день в том же месте появилась другая — миниатюрная блондинка с кукольным лицом и хищным разрезом глаз. Она смеялась слишком громко и бросала на гвардейцев у ворот дерзкие, обещающие взгляды. Ее смех долетел до меня, вызывающий и чуть истеричный.

Соня, сидевшая на подоконнике, насторожила уши и пронзительно фыркнула в сторону каждой из них. На мой вопросительный взгляд Анн-Мари, как раз следившая за тем, как мне наливают чай, со значением кивнула.

Сердце сжималось от неприятного, едкого чувства. Это не была ревность. Скорее, осознание, что все повторяется по тошнотворно-знакомому сценарию. Война объявлена не была, но разведка боем, похоже, велась со всех сторон.

Именно в такие моменты особенно остро ощущалось его присутствие. Попытки «заботиться» были неуклюжими и удушающими. Как-то раз я обмолвилась Анн-Мари, что в библиотеке пахнет пылью. На следующий день в мои покои доставили огромную охапку белых лилий. Их запах был настолько густым, что пришлось срочно выносить вазы в коридор.

— Кажется, его величество решил, что у вас аллергия не на пыль, а на недостаток ароматов, — сухо прокомментировала Анн-Мари, проветривая комнату.

В другой раз я упомянула, что скучаю по запаху свежеиспеченного хлеба. Не прошло и двух часов, как моих покоях появился небольшой портативный духовой шкаф, и придворный пекарь, красный от смущения, испек при мне целую гору круассанов. Я из вежливости с трудом съела один, чтобы не подводить человека, но остальные просто не лезли в горло. Это напоминало не заботу, а демонстрацию власти. Будто мне требовалось доказательство, что он может предоставить мне что угодно.

Как-то он отменил один из жестоких указов о новых налогах, который вызвал у меня неодобрение. Сделал это негромко, отдав распоряжение не слишком довольному де Монфору, а потом посмотрел на меня. Молча. Будто ждал одобрения или хотя бы кивка. Я отвернулась к окну, делая вид, что наблюдаю за тем, как Соня гоняет по саду императорского павлина. В груди что-то екнуло — старый, глупый рефлекс, привычка ценить его редкие «правильные» поступки. Я тут же задавила это чувство. Один отмененный указ не стоил слез, которые я пролила по его милости.

Он изменился. Неуловимо, но факт. Прошлый Соколов, тот, что сбегал от меня в офис и к молодой любовнице, никогда бы не позволил себе быть таким… мягким. Тот Сергей строил стены. Этот — будто сам их разбирал, кирпичик за кирпичиком, оставляя за собой груды щебня и растерянность от того, что непонятно было, как жить дальше. Он демонстрировал какую-то новую, незнакомую уязвимость, которая смотрелась на нем так же нелепо, как балетная пачка на боевом драконе.

Порой он посвящал меня в настоящие государственные дела. Видимо, надеясь, что я, как в наши лучшие дни, стану давать ему дельные советы.

В его кабинете — помещении, больше похожем на командный центр с картами, усыпанными флажками, и дюжиной экранов, показывающих какие-то схемы и сводки, пахло кожей, старым деревом и тревогой. Я иногда приходила сюда по его приглашению.

— Коалиция не отступает, — говорил он, больше глядя на карту, чем на меня. — Им мало наших уступок. Они хотят разорвать Фьеранс на куски.

— Какая жалость, — отозвалась я, разглядывая свой веер. — Мы ведь так удачно завоевали эти территории. И чего они взъелись?

Он вздохнул, но не поддался на провокацию.

— А еще де Монфор говорит, что в обществе зреют революционные настроения. Я как на пороховой бочке. Вика, без тебя я не справлюсь.

Фраза повисла в воздухе, ненужная и нелепая. Я фыркнула:

— О, господи! Какие возвышенные воззвания! Вы ведь не коуч, ваше величество! Может, не стоит тратить слова на всякие глупости?

— Я боюсь, для этого мира все слишком серьезно. Мне есть, что тебе сказать, но придется это обсудить чуть позже, с придворным медиком.

Мне стало любопытно, но я предпочла вежливо раскланяться, сделав вид, что мне все равно. Что он там без меня настолько не мог, чтобы аж врач понадобился? Не делать же детей, в конце концов. С тех пор прошло несколько дней, видимо, у императора не было времени на разговоры с будущей супругой в присутствии врача, или он чего-то боялся. Так или иначе, я была предоставлена себе и Анн-Мари.

В мой будуар Сергей почти не заходил, поэтому этот его визит застал меня врасплох.

Был уже глубокий вечер. Я распустила волосы, накинула легкий шелковый пеньюар и устроилась на диване у камина с книгой. Соня, свернувшись калачиком у моих ног, мирно посапывала. В комнате царили уют и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял он. Без свиты, без мундира — в простой темной рубашке, расстегнутой на пару пуговиц. От него пахло дорогим коньяком, терпким парфюмом и разгоряченным мужским телом.

— Не спишь? — произнес он. Его голос был низким, хриплым от усталости или чего-то еще.

— Гениальная наблюдательность, — отозвалась я, не отрываясь от книги. Пальцы сами сжали переплет.

Войдя, он закрыл дверь и, бесшумно ступая по мягкому ковру, подошел к камину. Встал ко мне спиной, вытянув к огню руки с длинными, сильными пальцами. Мышцы на его спине играли под тонкой тканью рубашки, так что яневольно залюбовалась.

— Переговоры сорвались. Коалиция требует уступить все северные провинции.

Он говорил в огонь, будто размышляя вслух.

— Сочувствую. Придется, видимо, откладывать на новую фаворитку.

Он резко обернулся. Его глаза, черные в полумраке, пылали.

— Хватит! Хватит этого яда. Мне надоело.

— А мне надоело быть твоим приложением. Найди себе другую дурочку!

Он сделал быстрый шаг вперед и оказался так близко, что я почувствовала исходящий от него жар. Запах коньяка стал гуще. Взгляд скользнул по распущенным волосам, по вырезу пеньюара, открывавшему слишком много. В горле пересохло. Глупое, предательское тело отозвалось на эту близость знакомым напряжением, давлением внизу живота.

— Другую? — он наклонился чуть ниже, его дыхание коснулось щеки. — А ты уверена, что я хочу другую?

Соня, разбуженная приближением императора, встала и глухо заворчала, уставившись на него. На этот раз он ее проигнорировал. Все его внимание было приковано ко мне.

Я подняла голову, чтобы парировать, но слова застряли в горле. Его лицо было так близко. Темные, вожделеющие меня глаза, готовые к жадному поцелую губы. Рука сама потянулась оттолкнуть его, но уперлась в твердую грудную клетку. Ладонь ощутила учащенное биение сердца под тонкой тканью.

— Не смей, — выдохнула я, но в голосе не было прежней силы. Он был хриплым, неуверенным.

Сергей медленно, не отрывая от меня взгляда, поднял руку и провел тыльной стороной пальцев по моей щеке. Прикосновение было обжигающим. По коже побежали мурашки. Все внутри сжалось в тугой, болезненный комок желания и ненависти.

— А что, если я хочу? — прошептал он, и его губы почти коснулись моих. — Что тогда, Вика?

Сердце заколотилось где-то в горле. Память лихорадочно подкидывала обрывки прошлого: его руки на моей коже, его вес на мне, его голос, шепчущий в ухо приятное. Проклятое тело помнило все. И предательски откликалось.

— Ты потерял на это право, — попыталась я сказать твердо, но получился лишь сдавленный шепот.

Его пальцы скользнули в мои волосы, мягко, но неумолимо отклонив голову назад. Его взгляд был тяжелым, мутным от желания.

— Я знаю. Но это, кажется, единственное, что я не могу контролировать. Даже в этом теле. Особенно в этом теле.

Его губы были в сантиметре от моих. Дыхание пресеклось. Веки непроизвольно сомкнулись в ожидании…

Резкий, негодующий визг Сони и ее внезапный бросок, в котором она вцепилась когтями в его штанину, разрядили напряжение, как ударом ножа. Он ахнул от неожиданности и отшатнулся.

Я отпрянула назад, на диван, дрожащими руками запахивая пеньюар. Грудь вздымалась, кровь гудела в ушах. Черт возьми. Черт возьми!

Он стоял, глядя на царапину на своей лодыжке, потом перевел взгляд на меня. В его глазах бушевала буря — ярость, разочарование и все то же неукротимое влечение.

— Твое животное… — начал он сдавленно.

— Она просто защищает меня. От тебя, и даже от меня самой, — прошипела я, вставая. Ноги были ватными.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные всего парой шагов, но пропасть между нами казалась бездонной. Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Я пыталась совладать с дрожью и с тем адским огнем, что он так легко разжег во мне.

— Убирайся, — сказала я тихо, но так, что каждое слово звенело, как сталь.

Он смотрел на меня еще мгновение, потом резко развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я рухнула на диван, спрятав лицо в ладонях. Соня, успокоившись, подошла и ткнулась мокрым носом в руку. Ее довольное похрюкивание казалось насмешкой. Она была права. Я едва не совершила огромную, непоправимую глупость.

Он меня хотел. Я, черт побери, хотела его. Эта химия, это животное влечение пережило и развод, и смену миров, и тела. Оно было нашим проклятием.

Война продолжалась. Но самая опасная битва шла не в тронном зале и не на полях сражений. Она происходила здесь, в полумраке моих покоев, в паре шагов от теплого камина, где наше прошлое и настоящее сталкивались с грохотом, слышным только нам двоим. И я не была уверена, что хочу в ней победить.