Глава 17 · В опале

Воздух в крошечной каморке загустел так, что стало тяжело дышать. Время замедлилось, разбившись на тысячи острых осколков. Я видела каждый из них: пылинки, танцующие в луче света из окна, капли пота на виске Жан-Люка, искаженное смесью ярости и шока лицо Сергея.

Он не кричал. Не бросился на Жан-Люка с кулаками. Его молчание было страшнее любого удара. Он просто стоял и смотрел. Смотрел на меня, прижатую к косяку, с растрепанными волосами и губами, еще влажными от чужого поцелуя. Смотрел на Жан-Люка, который, опьяненный алкоголем и дерзостью, все еще не выпускал мою руку.

— Ваше Величество… — начал было Жан-Люк, пытаясь вытянуться по стойке «смирно», но его движение было запоздалым и неуверенным.

Сергей медленно перевел взгляд на него. Казалось, температура в комнате упала еще на несколько градусов.

— Руки, — произнес он тихо. Слово прозвучало как щелчок бича.

Жан-Люк разжал пальцы, будто моя кожа внезапно раскалилась докрасна. Я отшатнулась, потирая онемевшую руку. На предплечье проступали красные следы от его пальцев. Доказательство того, что происходящее не было моим решением.

— Объяснись, — это прозвучало уже как приказ, обращенный ко мне. В его голосе не было ни капли вчерашней мягкости, уязвимости. Только лед и сталь.

Мозг лихорадочно искал оправдание, какое-нибудь правдоподобное вранье, но язык не повиновался. Все, что я могла выжать из себя, был хриплый шепот:

— Это не то, что ты думаешь.

— А что тогда? — он сделал шаг внутрь. Комната стала еще теснее. — Что я должен думать, когда моя невеста тайком встречается с офицером в комнате прислуги, а мой «верный» подданный забыл о субординации и приличиях? А я, идиот, поверил вчера в какую-то сказку о «втором шансе».

Последняя фраза ударила больнее всего. В его глазах плескались ярость и боль, стремительно превращавшаяся в нечто черное и беспощадное.

— Ваше Величество, вина целиком на мне, — Жан-Люк, кажется, наконец протрезвел. Его голос дрожал, но он пытался сохранить остатки достоинства. — Я позволил чувствам взять верх над долгом. Леди Элеонора ни в чем не виновата, она…

— Молчать, — Сергей даже не взглянул на него. Его взгляд был прикован ко мне. — Ответь ты.

Что я могла сказать? Что это была встреча с резидентом Сопротивления? Выдать Изабеллу и всех остальных? Или солгать, что сама назначила ему свидание? Оба варианта вели к катастрофе.

Гордость, обида и дикое желание вывести его из себя пересилили инстинкт самосохранения.

— А тебе какое дело? — выпалила я, задирая подбородок. Внутри все тряслось, но голос прозвучал на удивление твердо. — У тебя же тебя целый выводок фавориток. Неужели ревнуешь? Или просто твое императорское эго пострадало, что кто-то посмел прикоснуться к твоей «вещи»?

Его лицо исказилось. Он снова сделал шаг, и теперь мы стояли почти вплотную. Жан-Люк замер, словно парализованный.

— Моя «вещь»? — он прошипел так тихо, что я едва разобрала слова. — Ты действительно так обо мне думаешь?

— А как еще? — в глазах потемнело от нахлынувшей ярости. Все старые обиды, вся боль поднялись комом в горле. — Ты уже однажды выбросил меня, как надоевшую игрушку. А теперь объявил своей собственностью, не спросив, хочу ли я этого! Извини, но мне не нравится, когда мной распоряжаются. Даже если это император-дракон.

Я видела, как он сжимает кулаки. Мускулы на его челюстях вздрагивали. Казалось, еще секунда — и он взорвется. Но вместо этого он резко развернулся к Жан-Люку.

— Капитан Жан-Люк де Труа, — его голос обрел официальные, металлические нотки. — Вы обвиняетесь в государственной измене и посягательстве на особу, находящуюся под высочайшей защитой. Сдать шпагу.

Жан-Люк побледнел как полотно. Измена — это смерть. Мучительная и публичная.

— Ваше Величество, умоляю… я…

— Шпагу! — рык Сергея заставил содрогнуться даже меня.

Жан-Люк, с трясущимися руками, расстегнул ножны и протянул свою шпагу. Двое гвардейцев, словно возникшие из ниоткуда, тут же скрутили ему руки за спину.

— Ваша светлость, — обратился ко мне человек еще недавно так уверенно сжимавший меня в объятиях. Теперь в его глазах было отчаяние затравленного зверя. — Пожалуйста…

Но я не могла ничего сказать. Не могла признаться, что пришла сюда как шпионка. Это бы погубило не только меня, но и Изабеллу, и все Сопротивление. Я стояла, чувствуя, как каменею изнутри, и смотрела, как его уводят. Его последний взгляд, полный упрека и ужаса, впился в меня. Сообщница. Предательница.

Когда дверь закрылась, в комнате снова остались только мы вдвоем. Гулкая, давящая тишина.

— Доволен? — прошептала я. Слезы подступали к горлу, но я отказывалась их проливать. — Убрал конкурента? Показал, кто здесь хозяин?

Он повернулся ко мне. Казалось, он за эти минуты постарел на несколько лет.

— Ты действительно так слепа? Или это попытка насолить мне за прошлую жизнь? — его голос был уставшим и пустым. — В таком случае, могла бы найти кого-нибудь получше. Этот… он бы не остановился, если бы мне не донесли.

— Значит… значит, ты видел, что я этого не хотела⁈

— Видел, но ты сама пришла к нему сюда. Свидание в комнате служанки не похоже на светскую беседу или деловую встречу.

— Да что ты? — огрызнулась я. — Чем же твои методы лучше?

— Я не прячусь по темным углам, — отрезал он. — Нравится тебе это или нет, но ты здесь. И твои игры имеют последствия. Не для тебя одной. Надеюсь, ты не припасла других «воздыхателей».

Это было уже слишком. Я не выдержала.

— Да пошел ты! — крикнула я, и голос сорвался на истерическую ноту. — Найди их всех! Пересажай! Это же другое, не то что твои девицы из прошлого мира и фаворитки здесь!

Его глаза сверкнули опасным огнем.

— Мои фаворитки знают свое место. В отличие от тебя. И ведут себя куда приличнее.

Этот удар пришелся точно в цель. Унизительно и больно. Я чувствовала, как горит лицо.

— Тогда иди к ним! Зачем ты тут торчишь? Получай удовольствие с теми, кто «знает свое место»! Оставь меня в покое!

Мы стояли, тяжело дыша, как два изможденных боксера после раунда. Гнев выгорел, оставив после себя лишь горький осадок и пустоту.

— Хорошо, — наконец сказал он тихо. — С сегодняшнего дня ты — почетная пленница. Твои покои — твоя тюрьма. Никаких прогулок, никаких приемов. Никаких встреч без моего личного разрешения.

— Что? — у меня перехватило дыхание. — Ты не можешь…

— Могу! — его голос снова зазвенел сталью. — Я — Император. И ты поставила под удар не только свою репутацию, но и безопасность этого государства. Пока я не решу, что могу тебе доверять, ты не сделаешь и шага без присмотра.

Он повернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась, и я услышала характерный щелчок замка. Звук был тихим, но он прозвучал громче любого хлопка.

Я осталась одна. В тишине. В пыльной, чужой комнате, пахнущей мылом и потом. Комната служанки. Очень символично.

Спустя несколько часов меня под конвоем доставили обратно во дворец. Мое возвращение в покои напоминало триумфальное шествие на эшафот. Гвардейцы с каменными лицами, перешептывания прислуги, испуганные взгляды и сдавленные смешки. Слухи, должно быть, уже расползлись по дворцу быстрее чумы.

Мои покои встретили меня ледяным молчанием. Даже Соня, обычно такая жизнерадостная, сидела в центре ковра и смотрела на меня укоризненно, словно понимала, что я натворила.

Я рухнула на кровать, не в силах держаться на ногах. Что я наделала? Жан-Люк в тюрьме, возможно, его казнят. Изабелла, наверное, в ярости. Сопротивление лишилось ценного агента и, возможно, канала связи. А я… я заперта в золотой клетке, ставшей настоящей тюрьмой. И все из-за одного дурацкого, нелепого поцелуя, которого я не хотела.

Мысль о Сергее вызывала странную смесь чувств. Да, он вел себя как тиран. Но в его глазах я видела не только гнев. Видела боль. Ревность. И это… это смущало больше всего. Чувство казалось настоящим, не вызванным магией и не навязанным политической необходимостью.

На следующее утро пришло письмо от Изабеллы. Его передала Анн-Мари с абсолютно невозмутимым лицом. «Тетушка» была кратка и язвительна.

'Дорогая племянница,

До меня дошли тревожные слухи о твоем здоровье. Говорят, тебе прописан строгий постельный режим и полный покой. Крайне огорчена, что твоя неосторожность привела к таким… последствиям. Надеюсь, ты осознаешь всю тяжесть положения и будешь благоразумна. Наше общество, увы, не отличается снисходительностью к легкомысленным поступкам.

Молюсь о твоем скорейшем выздоровлении и возвращении благосклонности Его Величества.

Твоя озабоченная тетушка.'

«Легкомысленные поступки». «Благосклонность». Каждая буква была отточена, как лезвие. Она не просто злилась — она была в ярости. Я одним махом разрушила все ее планы, поставила под удар Сопротивление и потеряла доверие императора. Идиотизм космического масштаба.

Дни потянулись, однообразные и душные. Запертая в четырех стенах, я могла лишь смотреть в окно на ухоженный сад и скучающих гвардейцев. Даже Соня, кажется, затосковала, безучастно лежа на подушке и лишь изредка ворча на доставляемые блюда.

Одиночество давило. Не столько физическое — меня окружали слуги, — сколько моральное. Я была совершенно одна. Без союзников, без друзей, без понимания, что делать дальше. Все мои попытки «точить когти» обернулись против меня.

Через несколько дней ко мне наконец-то пустили фрейлин. Видимо, Сергей решил, что полная изоляция выглядит уж слишком подозрительно. Или просто счел, что я больше не представляю угрозы.

Тем же вечером в мои покои, пахнущие лавандой и тревогой, вошел де Монфор. Он был безупречен, как всегда: темный камзол без единой пылинки, лицо хранило выражение учтивой отстраненности.

— Ваша светлость, — его поклон был безукоризненным, но в глазах плавала та самая хитрая улыбка, которую ненавидели его враги. — Позвольте выразить соболезнования в связи с… неловкой ситуацией.

Он не уточнял, о какой именно «неловкой ситуации» шла речь, но в этом не было необходимости. Слухи о задержании Жан-Люка и моем «домашнем аресте» уже стали главной темой дворцовых пересудов.

— Соболезнования обычно приносят по поводу чего-то безвозвратного, месье де Монфор, — ответила я, не приглашая его садиться. — Я, как видите, жива-здорова. И, насколько мне известно, необходима для благополучия Его Величества. Или врачи ошиблись в своем диагнозе?

Я смотрела ему прямо в глаза, позволяя скрытой угрозе повиснуть в воздухе. Попробуйте тронуть единственную панацею для императора.

— О, не сомневаюсь в вашей незаменимости, — парировал он, ни на миг не теряя самообладания. — Именно поэтому я здесь. Чтобы это благополучие… обеспечить. Капитан де Труа дает показания. Очень… подробные.

Холодная игла пронзила грудь. Я заставила себя не моргнуть.

— Мне не в чем себя упрекнуть, о чем бы ни поведал вам капитан де Труа.

— А поведал он о многом, — де Монфор мягко проигнорировал колкость. — О встречах некоего общества, например. — Он вынул из внутреннего кармана мое письмо. Черт! Я совсем забыла об этой бумажке! — О ваших «личных записях» он, кстати, умолчал, но вы же знаете какие истории ходят о моих маленьких механических мышках, — ни соринки не пропустят… Впрочем, мы отвлеклись. Речь о доверии Его Величества. И о вашей репутации, которая, увы, пострадала.

— И что вы предлагаете? Запереть меня в башне без дверей? — я позволила себе язвительную улыбку. — Уверена, это прекрасно скажется на его стабильности.

— Я предлагаю союз, ваша светлость, — его голос стал тише, доверительнее. — Вы — ключ к силе императора. Я — к сохранению его власти. Наши интересы… совпадают. Но для этого скандал должен быть исчерпан. Официально и бесповоротно.

— Каким образом?

— Капитан де Тревиль — шпион коалиции. Он втерся к вам в доверие, дабы через вас влиять на императора. Вы — юная, неопытная, стали жертвой его коварства. — Он сделал паузу, глядя на меня оценивающе. — Эта версия искупает все. И вашу неосторожность, и эти письма. Но она требует вашего публичного подтверждения. На приеме.

Это было гениально. Они не просто хотели спасти лицо империи. Они хотели, чтобы я сама, добровольно, надела на себя маску глупой и доверчивой девчонки.

— А что будет с Жан-Люком?.. — я не решилась сказать об Изабелле. Вдруг это просто хитрый план, попытка выведать у меня, кто остальные участники сопротивления.

— Его участь предрешена. Он преступник с какой стороны ни посмотри. Однако его величество может проявить снисходительность по отношению к другим членам некоего общества, играющего в заговорщиков.

Сердце екнуло. Де Монфор ясно давал понять, что речь об Изабелле и прочих участниках сопротивления.

— А если я откажусь играть эту унизительную роль? — осторожно уточнила я.

— Тогда, — он вздохнул, словно сожалея о моем легкомыслии, — капитан предстанет перед судом как ваш любовник. А вы — как сообщница в заговоре. Ваше происхождение и… уникальный статус… вероятно, спасут вам жизнь. Но леди Изабелла… — Он развел руками. — Кроме того, Его Величество, в гневе своем, может совершить необратимое. Даже вопреки своим… физиологическим потребностям. Мужчине, даже обличенному властью, сложно будет простить такой скандал.

В его тоне не было угрозы. Лишь холодная констатация факта. Он играл на моей привязанности к тем немногим, кто был хоть сколько-то ко мне расположен. И на моральной ответственности, которая, черт побери, в самом деле давила.

Я посмотрела на Соню, мирно посапывающую на диване. Простой мир. Простые потребности.

— Я подумаю, — выдавила я.

— Конечно, — де Монфор склонил голову. — Увидимся на приеме. Уверен, вы примете единственно верное решение. Ради стабильности… для всех нас.

Он удалился, оставив после себя запах миндаля и тяжелый осадок. Решение, по сути, было принято. Унижение в обмен на безопасность.

В вечер приема меня облачили в тяжелое, как доспехи, платье из серебристой парчи. Бриллиантовое колье на шее давило, словно ошейник. В зеркале отражалась бледная кукла с огромными глазами. Даже привычные веснушки побледнели. Актриса, готовящаяся к самому трудному спектаклю.

Зал дворца сиял и гудел. Когда я вошла, сотни глаз — любопытных, осуждающих, злорадных — впились в меня. Я шла, глядя прямо перед собой, улыбка застыла на лице маской.

Сергей уже стоял на возвышении. В императорских регалиях, он был воплощением власти. Наши взгляды встретились на секунду, и в его глазах я не смогла прочитать ни единой эмоции — только безразличие. Это было хуже любой ненависти.

Церемония проходила как в тумане. Поклоны, улыбки, заученные фразы. Он был рядом, но между нами лежала пропасть. Только отлучился ненадолго для разговора с де Монфором.

Именно тогда ко мне подплыла маркиза де Ленкур. Ее платье цвета ядовитой орхидеи кричаще выделялось среди более сдержанных нарядов.

— Ваша светлость, — произнесла она голосом сладким, как патока. — Вы сегодня сияете. Наверное, так выглядит истинное счастье, очищенное от всех земных невзгод.

— Благодарю, маркиза, — я ответила с холодной вежливостью. — Вы невероятно внимательны к деталям.

— О, как же иначе? — она томно взмахнула веером. — Особенно когда детали столь… занимательны. Поговаривают, недавно вам довелось столкнуться с весьма… грубыми проявлениями реальности. Но, вижу, вы оправились. Или это просто искусная работа ваших фрейлин?

Первый удар. Прямо в цель.

— Реальность, маркиза, многогранна, — парировала я, глядя поверх ее головы. — Кому-то она является в виде предателей, прикидывающихся друзьями. А кому-то — в виде сплетен, которые заменяют ум и сердце.

Легкая краска проступила на ее щеках. Она не ожидала ответного удара.

— О, конечно! Сплетни — удел тех, у кого нет иной власти. В отличие от нас, избранных. Хотя… избранность, как я заметила, бывает весьма зыбкой. Сегодня ты на вершине, а завтра… — она сделала многозначительную паузу. — Завтра твой покровитель может найти утешение в более… верных объятиях.

— Вы так хорошо это осознаете, — я притворно улыбнулась. — Должно быть, богатый опыт позволяет вам судить о подобных вещах с такой уверенностью.

Воздух вокруг нас накалился. Придворные замерли, ловя каждое слово. Это была настоящая дуэль, и я отказывалась капитулировать.

— В моих покоях, по крайней мере, никогда не пахло тюремной камерой, — ее голос потерял сладость, в нем зазвенели стальные нотки.

— Все поправимо, дорогая маркиза, однако дешевые духи не помогут скрыть даже глупость, не то что запах тюремной камеры, — выпалила я, уже не думая о последствиях. — Советую вам сменить парфюмера. Нынешний явно не справляется со своими обязанностями.

Вокруг послышались сдержанные вздохи и хихиканье. Маркиза побледнела, ее губы сжались в тонкую ниточку. Она собралась было для нового выпада, но в этот момент рядом раздалась тяжелая уверенная поступь.

Мы обе вздрогнули и обернулись.

Буонотарде остановился рядом с нами. Его лицо было невозмутимым, но в глазах бушевала буря.