Глава 21 · Свадьба

Брошь лежала на столе, изящная и безмолвная. Говорить за нее предстояло мне, и все ждали моего ответа.

Сергей смотрел на меня, и в его глазах читалась боль мужчины, который видит доказательство связи своей невесты с другим. Де Санше взирал с холодным научным интересом, словно наблюдал за редким химическим реактивом, готовым взорваться. А де Монфор… его бесстрастное лицо было воплощением терпеливого ожидания палача.

Мысль отрицать все, сделать удивленные глаза и заявить, что я впервые вижу эту безделушку, промелькнула и умерла. Естественно, они не поверят. Тем более, что Сергей уже видел эту брошь в другом мире. Начну запираться и ему как минимум станет интересно, почему я так сделала. Конечно, он мог ее и не запомнить — не он же загадывал на ней желание, но зачем же рисковать?

Внутри все сжалось в ледяной ком, но я не дала чувствам взять верх. Вместо этого сделала шаг к столу, и почти бессознательно прикоснулась к броши. Де Монфор не шелохнулся, позволив мне взять ее.

Металл был холодным. В глубине памяти шевельнулось что-то чужое, но знакомое. Я «вспомнила», как моя рука, еще тонкая, принадлежащая девочке-подростку, протягивает брошь Жан-Люку. Его удивленный, тронутый взгляд. И слова юной Элеоноры: «Возьми. Пусть он хранит тебя, как хранил меня».

Надо же! Она отдала брошь Жан-Люку, но как тогда она оказалась у меня? Или это две разных броши?

Я подняла глаза. Сначала на де Монфора.

— Да, — сказала я, и голос прозвучал на удивление твердо. — Эта брошь принадлежала мне. Я получила ее в детстве от отца и считала талисманом.

Затем я повернулась к Сергею, держа брошь на раскрытой ладони.

— И я подарила ее капитану де Труа в день моего отъезда в столицу. В знак благодарности. Он и его люди защищали наше поместье от мародеров после того, как официальная стража отказалась помочь. Я была ребенком и не думала, что подарок в знак признательности может быть истолкован как-то иначе.

В зале повисла тишина. Я не оправдывалась и не врала, просто пересказывала факты, вкладывая в них нужные акценты: «защита», «служба», «благодарность». А заодно не удержалась от шпильки режиму Буонотарде, который не смог обеспечить стабильность в те годы.

Де Санше слегка поднял бровь. Мой ответ, видимо, оказался не таким, какого он ожидал.

— Благодарность, — медленно проговорил Сергей. Его голос был хриплым. — Ты подарила ему фамильную реликвию в знак благодарности.

— Да, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я была юной девочкой, чей мир, каким она его знала, рухнул. А капитан предложил помощь и защиту, за что я его отблагодарила, как могла. Но вы сами прекрасно знаете, что недавно капитан де Труа… напал на меня, и моя благодарность ему не распространяется так далеко. Так что я не имею понятия, как эта брошь оказалась в его камере. Возможно, он хранил ее при себе, и она выпала во время драки или побега. Я не знаю.

Я положила брошь обратно на стол, перед де Монфором, демонстрируя полную незаинтересованность в ее возврате.

— Это все, что я могу сказать по этому поводу, месье де Монфор. Надеюсь, это проясняет ситуацию?

Де Монфор склонил голову, взяв брошь.

— Благодарю вас за искренность, ваша светлость. Это, безусловно, проливает свет на… происхождение вещи. Мотивы же ее появления в камере еще предстоит установить.

Он не отступал, но и не нападал. Просто фиксировал мое признание и откладывал его в копилку будущих обвинений.

Сергей смотрел на меня, и буря в его глазах понемногу утихала, сменяясь тяжелой, усталой ясностью. Он не верил мне до конца, но понимал, что основные факты я не выдумала.

— Хорошо, — он откинулся на спинку кресла. — Месье де Монфор, продолжайте расследование. Герцог, нам нужно обсудить усиление гарнизонов на границе. Элеонора, ты свободна.

* * *

Свадьба приближалась неумолимо, как прилив. Дни слились в единый поток суеты: бесконечные примерки, где я покорно превращалась в манекен для шелков, бархата и кружев; совещания с церемониймейстером, где я изучала необходимое зло дворцовых ритуалов. Это была странная почти медитативная работа, которая не требовала души, только выучки и умений.

Сергей в эти дни держался на расстоянии. Он не избегал меня, но наши встречи были краткими и официальными. Он спрашивал о готовности к церемонии, я давала лаконичные ответы, или мы пересекались на репетициях церемониала. Танец, который мы исполняли, был красив и полон невысказанных обид.

И вот, в одно «прекрасное» утро радужный пузырь моей спокойной жизни лопнул. В мои покои ввалилась толпа служанок во главе с Анной-Мари, и начался долгий, изнурительный ритуал превращения в невесту. Меня облачали в многослойное платье из серебристого муара, расшитое призрачными крыльями драконов жемчугом и кристаллами. Волосы укладывали в сложную конструкцию из кос и локонов, вплетая в них нитки жемчуга и бриллиантовую диадему Драколингов. Лицо покрывали слоем белил, румян и сурьмы, пока в зеркале не осталась идеальная фарфоровая кукла — символ примирения двух династий. В этот момент я думала только о том, что постараюсь больше узнать о здешней косметике, припомнив немногочисленные ролики из интернета о вреде косметики прошлых веков в моем мире.

К месту проведения церемонии нас с Сергеем доставляли в разных экипажах, и из-за закрытых шторок я слышала приветственные крики горожан. Правда, меня это не особенно радовало — все равно я не узнаю, искренне это или людей согнали на улицы угрозами или деньгами.

Собор, залитый светом тысяч свечей, переполненный знатью в самых дорогих нарядах, казался залитым светом зимним лесом — так все сверкало и искрилось. На меня были устремлены сотни глаз и пришлось с усилием сглотнуть ком, вставший в горле.

За неимением отца, к алтарю меня вел де Монфор. Он на удивление ободряюще улыбнулся мне и шепнул: «Не бойтесь, ваша светлость. Здесь вы на своем месте». Я шла к алтарю, чувствуя себя Жанной д’Арк в своем тяжелом, расшитом золотом платье и ощущая на себе еще более тяжелый взгляд Сергея, ожидавшего меня под балдахином.

Он был облачен в парадную форму императора, но в его глазах не было ни торжества, ни власти. Только сосредоточенная серьезность и та же усталость, что и в последние дни. Когда он взял мою руку, его пальцы оказались холодными.

Мы обменивались клятвами, и слова казались чужими, заученными ролями в грандиозном спектакле. Я смотрела на него и думала о нашей первой, скромной свадьбе в ЗАГСе. О его улыбке, нервной, но зато настоящей, о своем счастливом нетерпении. О том, как он потом, уже дома, смеялся, что теперь мы можем спать друг с другом «по закону». Нынешняя свадьба походила на то, что я видела по телевизору или в интернете, где показывали церемонии бракосочетания королевских особ, но здесь не было ничего настоящего. Просто ритуал — обычная политика.

Когда нас объявили мужем и женой, и он, по обычаю, должен был поцеловать меня, его губы лишь на мгновение, сухо и холодно, коснулись моих. В зале грянули овации, но до меня они доносились как приглушенный грохот из-за толстого стекла.

Среди мелькания лиц, приносивших к нашим ногам восхищенные поздравления, мне запомнилось лишь несколько.

Де Монфор почтительно и витиевато пожелал нам долгих и счастливых совместных лет.

Тетушка Изабелла с каменным лицом, держась, как всходящая на эшафот королева, кинула что-то о процветании рода.

Граф де Санше с лукавой полуулыбкой заявил, что мы не зря надели на себя это ярмо, потому что как минимум можем стать друг для друга интересным вызовом.

Герцогиня де Бриссак, тепло улыбнувшись, пожелала нам много красивых ангелочков-наследников. В этот момент я вдруг подумала — интересно, насколько плодовита Элеонора, или ей, вместе с моей внешностью, достались и мои проблемы?

Потом был бесконечный банкет. Длинный стол, уставленный самыми роскошными и ужасно вкусными блюдами, огромный торт, больше похожий на произведение искусства, чем на кондитерское изделие и фонтаны с шампанским и шоколадом. Я сидела рядом с Сергеем, улыбаясь ровно настолько, насколько этого требовал этикет, отвечая на поздравления короткими, ничего не значащими фразами и ловила на себе взгляды придворных дам — полные зависти, любопытства и… неожиданно для себя самой — обожания.

Насытившись вкусными блюдами, я сосредоточилась на игристом вине. И с каждым бокалом, опьянения от которых я почти не чувствовала, уходило ощущение фальши. Не только этой церемонии, но и моей собственной. Я играла роль оскорбленной и непримиримой женщины, но ненависть куда-то ушла, оставив после себя… пустоту. Я ловила себя на том, что наблюдаю за Сергеем, за тем, как он держится, как отвечает на вопросы, как его рука сжимает кубок. И на том, что наш танец среди сияющих зеркал в бальной зале внезапно заставил меня трепетать от приятного предчувствия.

Когда наконец нас проводили в императорские покои, я была измотана и пьяна. Но прежде чем нас оставили вдвоем, несколько девушек под руководством Анны-Мари споро переодели меня длинную шелковую сорочку с рукавом до кистей, расшитую кружевом и серебряной нитью. Наконец, моя горничная, тепло улыбнувшись, поздравила меня, и дверь закрылась, оставив меня в роскошных, наполненных тишиной апартаментах.

Сергей зашел чуть позже, снял тяжелый церемониальный плащ, бросил его на спинку кресла и повернулся к жарко натопленному камину. Он стоял ко мне спиной, его плечи были напряжены.

— Ну вот, — произнес он, и его голос прозвучал глухо в тишине. — Поздравляю. Ты стала императрицей.

Я не ответила. Я смотрела на его спину, на знакомый изгиб плеч, и внутри все переворачивалось.

Он обернулся. Его лицо было бледным, глаза горели каким-то странным, лихорадочным блеском.

— Я знаю, что для тебя это все — спектакль. И помню, что ты меня ненавидишь. — Он расстегнул рубашку. — Без понятия, девственница ли Элеонора — я не позволил провести это унизительное… обследование, но по местным традициям так должно быть.

Раньше я стала бы огрызаться и язвить, но сейчас лишь завороженно наблюдала за его разоблачением, отмечая сильное красивое тело, очерченное светом камина. Приняв мое молчание за согласие, он продолжил:

— Поэтому я предлагаю… сымитировать брачную ночь. Порежу руку, вымажем простыню. Проверять все равно никто не будет.

Он сказал это как-то буднично, без намеков на жалость или гордости за свое благородство. В обычное время я наверняка почувствовала бы облегчение, но сегодня… Возможно, во мне говорило шампанское, или, накопившаяся за все эти недели усталость от постоянной борьбы и необходимости быть настороже, от одиночества в толпе врагов и мнимых союзников. Или долгое, накопившееся еще в другой моей жизни воздержание. А возможно, просто осознание того, что за всеми этими масками — императора, мятежницы, жертвы — мы оставались всего лишь мужчиной и женщиной, которых когда-то связывало нечто большее.

Он стоял в двух шагах, красивый, единственный, кого я могла бы назвать здесь близким мне человеком, благородно предлагая обман, и это стало последней каплей.

— Надоело, — тихо сказала я.

Он нахмурился.

— Что?

— Мне надоело, Сергей. Надоели эти игры. Надоело притворяться. Надоело ненавидеть.

Я встала и, чувствуя, как разгорается внутри желание, подошла к нему. Мои пальцы сами потянулись к застежкам его брюк.

— Вика, что ты… — он попытался отстраниться, но в его движениях не было решимости.

— Да гори оно все синим пламенем, — прошептала я, с трудом справляясь с непослушными застежками. — Хотя бы сегодня… я хочу забыть обо всем этом. Хочу стать просто женщиной.

Я подняла на него взгляд. И в его глазах что-то разгорелось. Оборона рухнула. Он не сказал ни слова. Просто поднял руки, обхватив мое лицо, погрузившись в волосы, вызывая сотни мурашек, бегущих по спине, рукам, ногам. Его губы нашли мои, но это был уже не церемониальный, холодный поцелуй. В нем сплелись жажда, отчаяние, ярость. И что-то еще, старое и забытое, что прорвалось сквозь все плотины обид и предательств.

Мы не дошли до кровати. Он стащил с меня драгоценную ночнушку, бесцеремонно порвав в нескольких местах. Его рубашка и брюки отлетели куда-то в угол. Между нами не было нежности, как в начале прошлой совместной жизни. Была только яростная, жестокая потребность доказать себе, что мы еще живы. Что можем чувствовать и наслаждаться моментом.

Его руки скользили по моему обнаженному телу, яростно сжимая в пиковые моменты наслаждения, я кусалась, как дикая кошка и царапала его спину. И так хорошо мне не было уже очень, очень давно.

Это было падение в бездну. И одновременно — освобождение.

Утро оказалось жестоким и беспощадным. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, ударил прямо в глаза, и первым, что я почувствовала, стала изматывающая головная боль. Похмелье было заслуженным и ужасным.

Я лежала одна в центре огромной кровати. Простыни были смяты, подушки сброшены на пол. Вторая половина пространства не была занята. В памяти всплыли обрывки прошлой ночи: жар, тяжесть его тела, его губы на моей шее, мои собственные стоны, его сдавленный шепот «Вика». Все это казалось сейчас сном. Глупым, опрометчивым, но очень сладким.

Я прикрыла глаза рукой, пытаясь успокоить боль, стыд, и это предательское чувство… удовлетворения. Как же дешево и быстро я сдалась. Все мои клятвы не прощать, все мои планы мстить рассыпались в прах за одну ночь. Из-за чего? Из-за похмелья? Из-за усталости? Из-за нашей… магической «совместимости»? Или из-за того, что мое тело еще помнило наши прошлые ночи?

Шторы были на огромной застекленной двери, ведущей на террасу, были открыты, и блекло-голубое недо с точками дирижаблей на минуту закрыл крылатый золотой ящер. Он пронесся куда-то ввысь, а потом оттуда вдруг рухнул на террасу. В какой-то миг я испытала ужас, смешанный с восторгом. Но у самого пола террасы ящер вдруг преобразился.

Я охнула и чуть не свалилась с кровати, пытаясь рассмотреть во что он превратился. Одеяло сползло, открыв следы прошедшей ночи, и у меня мелькнула мысль, что Элеонора все же была девственницей, но додумать я ее не успела.

Дверь на террасу открылась, и в комнату вошел Сергей. Он был уже одет в простой, но элегантный камзол, волосы влажно блестели, словно он только что вышел из ванной. На его лице сияла такая откровенная, почти мальчишеская улыбка, какой я не видела у него годами. Он выглядел… помолодевшим. И счастливым.

— Доброе утро, — его голос звучал глубже и мягче, чем обычно. — Благодаря тебе я больше не чувствую боли во время обращения. Ты меня спасла!

Он подошел к кровати и наклонился, явно намереваясь поцеловать меня.

В этот момент что-то внутри меня, замороженное и обозленное, снова подняло голову. Стыд, страх, осознание собственной слабости — все это слилось в один ядовитый коктейль. Он был счастлив. Он получил то, что хотел и думал, что один секс все изменит. Что он получил индульгенцию за все те годы, что заставил меня страдать.

Я резко отстранилась, отводя лицо от его губ.

— Не надо.

Его улыбка померкла, но не исчезла полностью.

— Голова болит? Я распоряжусь, чтобы принесли тебе отвар.

— Не надо, — повторила я, отползая к изголовью и натягивая на себя одеяло, слово оно могло стать щитом. — И не смотри на меня так.

— Как?

— Как будто у нас что-то изменилось.

Он выпрямился, улыбка наконец сошла с его лица, уступив место настороженности и растущему разочарованию.

— Вика, прошлой ночью…

— Прошлая ночь была ошибкой, — перебила я, и мои слова прозвучали резко и холодно, как удар кинжалом. — Я выпила и допустила слабость. Это ничего не значит.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах гаснет свет. Как легкость и надежда, с которыми он вошел, растворяются, сменяясь привычной усталостью.

— Я не понимаю…

— Неважно, — отрезала я, поворачиваясь к нему спиной и глядя в окно. За стеклом в утреннем лениво плыли розовые облака.

— Один секс еще ничего не значит, Сергей, — проговорила я, все еще глядя в окно. — Я не простила тебя. Я не забыла, что ты сделал в том мире. Так что… считай, что я просто выполнила условия брачного контракта. Обеспечила стабильность твоей власти. Не придавай этому больше значения, чем оно того заслуживает.

Я не видела его лица, но слышала, как он замер. Слышала его тяжелое, прерывистое дыхание. А потом — звук шагов и тихий щелчок закрывшейся двери.

Я осталась одна. С раскалывающейся головой, с щемящим чувством вины и горькой на вкус победой. Я оттолкнула его. Защитила то, что осталось от моего растоптанного достоинства. Так почему же на душе было так пусто и холодно, будто я только что совершила самое большое предательство в своей жизни?