Глава 27 · Новая жизнь

Спустя пару месяцев жизнь во дворце вошла в свое русло, но теперь в нем появились новые течения. В отреставрированной оранжерее в квартале Сен-Жевьен открылась женская школа. Пока в основном для обеспеченных дам, но теперь мы готовили проект и для бедных кварталов Аренваля с полным пансионом. Стеклянные потолки школы пропускали ровный солнечный свет, а в окружении пальм стояли ряды простых деревянных парт. Запах старых книг, чернил и мела смешивался с легким ароматом лаванды. Учениц пока было немного — около двадцати, от юных девиц из обедневших семей вроде дочерей мадам де Варри до немолодых вдов, желавших понять, куда делись деньги их покойных мужей, и на что теперь содержать дом и семью. Я проводила там несколько часов в неделю, преподавая основы дизайна интерьеров — единственное, в чем чувствовала себя уверенно. Видеть, как загораются их глаза, когда они понимают принцип композиции или учатся смешивать краски, было моей тихой радостью.

К своему удивлению, я обнаружила, что семейная жизнь у меня теперь тоже не фикция. Мы завтракали вместе с Сергеем, обсуждая свежие новости из газет или сплетни, которые приносила мне Анн-Мари. Он рассказывал о своих делах — война на севере тлела, но не разгоралась, коалиция вела себя осторожно, предпочитая экономическое давление. Я делилась успехами и провалами школы. Иногда после ужина мы сидели в его кабинете, или спускались в мою мастерскую, теперь заставленную еще и чертежами и моделями дирижаблей, — Сергей вдруг заинтересовался моделизмом, а я пыталась оживить старые механизмы, оказавшиеся в моем распоряжении. Мы смеялись над моими неудачами, когда шестеренки отказывались вращаться, и праздновали маленькие победы бокалом темного искристого вина.

Ночи стали отдельным видом моего удовольствия. Мы раскрепостились, позволили друг другу плыть в потоке нежности или страсти, и каждый раз, после того, как я кричала от удовольствия, а над Сергеем взмывали огромные белые крылья, я засыпала счастливая в его объятиях.

По утрам он часто просыпался раньше меня и летал в лазурном небе, восхищая меня и случайных наблюдателей своей мощной красотой и грацией. Потом неизменно целовал меня, мылся и отправлялся на совещания, но всегда присылал кого-то с запиской, цветами или маленьким милым подарком.

А еще я вдруг почувствовала, что мое тело начало вести себя странно. Сначала я списала легкую тошноту по утрам на непривычную новые блюда — слишком много жирных соусов и паштетов. Потом присоединилась странная усталость, которая накатывала после обеда, заставляя искать опору. Я ловила себя на том, что засыпала над чертежами в кабинете, а просыпалась от стука служанки, вносящей чай. Новые платья, сшитые по моим эскизам, вдруг стали тесны в груди, и горничным пришлось срочно вшивать дополнительные клинья.

Но главным знаком стало другое — моя магия, дар оживлять механизмы, вдруг начала капризничать. Раньше я чувствовала ее как теплую, уверенную силу. Теперь она то пульсировала странными, болезненными толчками, то угасала совсем, оставляя после себя пустоту и легкое головокружение. Например, я пыталась починить карманные часы одной из учениц — милый механизм с крошечной поющей птичкой внутри. Прикоснулась к ним, но вместо привычного потока тепла меня ударила резкая волна тошноты. Часы на мгновение ожили, птичка щебетнула на полтона выше и замолкла навсегда. Я еле успела выбежать в уборную, чтобы меня не вырвало прямо на паркет с инкрустацией из перламутра.

Вот и сейчас, сидя за утренним чаем и пытаясь просмотреть смету на новую школу для девочек из бедных районов, я чувствовала, как мир плывет. Буквы на бумаге, исписанной аккуратным почерком управляющего, двоились. Запах жасминового чая, обычно такой нежный, резал ноздри, вызывая новый приступ дурноты. Я отставила фарфоровую чашку, которая слишком громко звякнула о блюдце.

— Ваше Величество, вам нехорошо? — голос Анн-Мари прозвучал как будто из-под воды.

— Все в порядке, — я сглотнула противный кислый привкус во рту. — Просто… не выспалась. Сегодня, наверное, отменю визит в школу.

Анн-Мари молча кивнула, но ее взгляд, обычно бесстрастный, стал оценивающим. Она была женщиной лет пятидесяти, пережившей при дворе трех императоров, и от ее внимания не могло укрыться даже то, чего еще не знал о себе ее подопечный.

— Может, стоит позвать лекаря? — осторожно спросила она. — Если не хотите мужского осмотра, я знаю одну даму с навыками по части женских недугов.

Слово «женских» повисло в воздухе, как неоновая вывеска. И до меня вдруг дошло. Тошнота. Усталость. Перемены в теле. Задержка. Я так была занята школой, интригами, налаживанием отношений с Сергеем, что просто не обратила внимания. Не сопоставила факты. Да и… не сталкивалась я с такими проявлениями раньше. В прошлой жизни, в Москве, такой поворот был невозможен. Диагноз «ранняя менопауза» лишал любых надежд. Я вычеркнула эту возможность, похоронила ее вместе с распадающимся браком.

Но это тело… тело Элеоноры д’Анри было молодым, здоровым, плодовитым. И я делила его с мужчиной, который был моим законным супругом в обоих мирах. Причем в последнее время — довольно регулярно.

Рука сама потянулась к животу, еще плоскому под слоем шелка утреннего платья. Никаких толчков или других намеков. Естественно, срок еще слишком мал. Но мой мир уже медленно переворачивался, грозя лишить привычной опоры.

— Нет, — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло. — Не надо никого. Позови… передай императору… Скажи, что мне нужно его видеть, как только он сможет оставить государственные дела.

Анн-Мари склонила голову и вышла, оставив меня наедине с мыслями. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое стрельчатое окно, поймал кружащиеся в воздухе пылинки — мельчайшие частички позолоты, которые вечно осыпалась с лепнины. Я смотрела на них, и мысль, дикая и невероятная, но при этом вполне реальная, укоренялась в моем сознании.

Я могу быть беременна.

К горлу снова подкатил комок тошноты, но на сей раз он не был настолько мне неприятен. Потому что щемящая, острая, почти болезненная надежда теплилась во мне. Надежда, которую я себе запретила, когда услышала диагноз в другом мире. Она прорвалась сквозь все плотины, защитные механизмы, и теперь заполняла меня, как вода заполняет пересохшее озеро по весне.

Дверь открылась, и вошел Сергей. Не знаю, что передала ему Анн-Мари, что он пришел ко мне, отложив дела. Или, может, действительно был сейчас свободен. Он был в простом камзоле, который надевал во время рутинных заседаний совета или работы в кабинете, дорогом, но лишенном любых регалий. Лицо выдавало озабоченность.

— Вика? Анн-Мари сказала, что тебе плохо. Что случилось?

Хитрая же у меня камеристка.

Он подошел ко мне, не дожидаясь ответа, и положил руку мне на лоб. Его ладонь была прохладной и шероховатой.

— Температуры вроде нет, но ты действительно бледная. Может, отравление? Вчерашние моллюски в зеленом соусе…

— Сергей, — перебила я его. Собственный голос звучал хрипло, но четко. — У меня задержка. Месяца полтора, если не больше.

Он замер. Его рука медленно опустилась с моего лба. В глазах, таких знакомых, пробежала целая буря: непонимание, замешательство, удивление. Мозг менеджера, привыкший оценивать риски и возможности, явно лихорадочно работал.

— Задержка, — повторил он бесцветно. — Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду, что возможно, я беременна, — выпалила я, и от этих слов, сказанных вслух земля окончательно ушла из-под ног.

А Сергей просто стоял и смотрел на меня. А потом медленно, очень медленно, его лицо стало меняться. Напряжение в уголках губ растаяло. Глаза, широко распахнутые, сузились. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Видел не Вику и не Элеонору, а что-то совершенно новое.

— Ты… уверена? — спросил он наконец, и его голос был тихим и хриплым от сдерживаемых эмоций.

— Нет, не уверена. Но все на это указывает. Тошнота, слабость, грудь болит, магия сбоит… и да, календарь. Это в Москве я не могла иметь детей. Здесь… — я обвела рукой свой еще плоский живот. — В этом теле, все работает иначе. Помнишь?

Он кивнул, словно в трансе. Потом его руки поднялись, и он осторожно, почти с благоговением, положил ладони мне на плечи.

— Надо позвать врача. Сейчас же, — он заговорил быстро, деловито, но пальцы на моих плечах дрожали. — Надо все проверить. Обеспечить тебе покой. Правильную диету, прогулки. Охрану усилить…

— Сергей, — мягко остановила я его. — Подожди. Мы еще ничего не знаем наверняка. Только… догадываемся.

Он замолчал, вдохнул полной грудью, выдохнул. И в этот момент его защитная скорлупа из расчетов и планов треснула. Из-под нее выглянуло что-то совершенно иное. Его лицо осветилось изнутри. Губы дрогнули, расплылись в улыбке, которой я не видела у него никогда — растерянной, робкой, абсолютно беззащитной.

— Боже, Вика… — прошептал он. — Если это правда…

И тут его руки наконец обвили меня и прижали к нему так крепко, что перехватило дыхание. Он зарылся лицом в мои волосы, и его плечи слегка затряслись.

— Прости, — пробормотал он мне в шею. — Прости за все. За тот мир. За боль. Все что тогда случилось… я все… все исправлю. Я построю для него… или для нее… самый безопасный, самый справедливый мир. Господи, я сделаю для вас что угодно!

Он держал меня, и я чувствовала, как бьется его сердце — часто-часто, как у испуганной птицы. И в этот миг все мои страхи, вся неуверенность отступили. Потому что этот мужчина, мой бывший враг, мой сложный союзник, мой муж, был счастлив. По-настоящему. И его счастье было таким огромным и хрупким, что мое собственное сердце сжалось в ответ.

Я обняла его, позволив себе уткнуться носом в ткань его камзола, пахнущую дорогой туалетной водой, бумагой и Сергеем. В этой тишине, в этом солнечном луче с кружащейся позолотой, жила новая, крошечная надежда. Не только на ребенка. На то, что наши сломанные жизни, склеенные по кусочкам в этом странном мире, могут сложиться во что-то целое. Во что-то новое.

Мы стояли так, не зная, сколько прошло времени, пока Сергей наконец не отстранился. Он держал меня за плечи, его глаза блестели.

— Врача, — твердо сказал он. — Сейчас же. И… Вика. Неважно, что он скажет. Ты… ты подарила мне… — он запнулся, не в силах подобрать слова, и просто снова притянул меня к себе.

В коридоре за дверью послышались торопливые шаги — Анн-Мари, видимо, уже выполняла неозвученный приказ. А в окно влетел маленький бумажный аэропланчик, запущенный кем-то со двора — одна из новых забав столичной детворы и придворных. Он планировал, кувыркаясь в потоке воздуха, и вдруг его бумажное крыло коснулось стекла. В этот миг, глядя на забавную игрушку, я вдруг с абсолютной ясностью осознала: если это правда, то этот мир, этот жесткий, магический, опасный Фьеранс, подарил мне не только вторую молодость и власть. Он подарил мне шанс. Шанс стать матерью.

И от этого осознания по спине пробежали мурашки — от восторга и от леденящего ужаса. Потому что наследник императора и последней из Драколингов был бы не просто ребенком. Он был бы самой желанной и самой уязвимой мишенью во всей империи.

Дверь распахнулась. На пороге, слегка запыхавшись, стоял пожилой мужчина в темно-синем камзоле с медицинской нашивкой на груди. За его спиной мелькали встревоженные лица камергеров.

И в этот момент, грубо и без извинений их растолкал де Санше. Он захлопнул дверь перед носами любопытствующих и склонился перед нами с Сергеем, сохраняя напряженное выражение лица:

— Ваше Величество, у меня срочная депеша.

— Что случилось? — нахмурился Сергей. И, заметив вопросительный взгляд герцога, направленный на меня и лекаря, кивнул: — Говори. Мэтру Адьберу я доверяю, он и так хранит много… секретов, а Элеонора имеет право знать все, что знаю я.

— Что ж, Ваше Величество, но, боюсь, новость эта не порадует ни вас, ни вашу супругу. Коалиция вторглась во Фьеранс.

Война. Вражеская коалиция перешла границу. Надвигалась настоящая буря.

Сергей резко поднял голову, его лицо стало каменным, «профессиональным». Но его рука, все еще лежавшая на моем плече, сжалась — быстро, почти судорожно.

Лекарь побледнел, но постарался сохранять спокойствие и сделал шаг в мою сторону, кланяясь:

— Ваше Величество, мне сказали, вы нездоровы…