Глава 28 · Война

Одно слово — война — перевернуло все. Солнечный луч с позолотой, надежда, теплившаяся у меня под ребрами, детский дирижаблик за окном — все это стало вдруг плоским и неважным. Даже мое возможное… положение отступило на второй план, заслоненное холодной, железной реальностью.

Де Санше стоял, вытянувшись по струнке, и сохраняя спокойствие, но в его глазах читалась усталая готовность человека, который слишком долго смотрел на карты сражений.

— Северные королевства объединились с Альмирской торговой лигой, — его голос оставался ровным, но слова пугали. — Их авангард перешел границу у перевала Слез три дня назад. Местный гарнизон оказал сопротивление, но был разбит. Сейчас они продвигаются вдоль реки Ларош, сжигая поместья и конфискуя урожай.

Сергей медленно отстранился от меня. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я видела тревогу в темных глазах мужа. Он прошел к столу, оперся на него костяшками пальцев.

— Почему мы узнали только сейчас? Сигнальные башни? Голуби? Механическая почта?

— Гарнизон попал в окружение, Ваше Величество, — де Санше слегка склонил голову. — К тому же, несколько диверсионных групп скрытно углубились в тылы и уничтожили расчет, несший службу на ближайшей сигнальной башне. А голубей можно перестрелять. Мы получили донесение от едва живого гонца на изможденном скакуне. Увы, он умер вскоре после прибытия.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием дров в камине. Лекарь Альбер стоял, потупив взгляд и явно мечтая оказаться в этот момент как можно дальше от императорских покоев.

— Численность? Цели? — спросил Сергей, и в его тоне не осталось ничего, кроме холодного расчета.

— По предварительным оценкам — около двадцати тысяч. В основном пехота Альмирии, их знаменитые пикинеры и арбалетчики. Но есть и северная кавалерия на мохнатых низкорослых лошадях. Что касается целей… — Де Санше бросил быстрый взгляд на меня. — Их прокламации уже разбрасывают в захваченных деревнях. Они называют это «Освободительным походом». Цель — свергнуть узурпатора Буонотарде и… — он запнулся.

— И вернуть на трон законную наследницу Драколингов, — закончила я за него. Голос звучал странно спокойно. — То есть меня. Прекрасно. Значит, меня либо убьют свои, как Полин, либо отнимут чужие, чтобы посадить на трон в качестве марионетки. Замечательный выбор.

— Элеонора, — осторожно начал Сергей.

— Нет, Серж, это факты, — я перевела дух, стараясь унять легкую дрожь в коленях. — Школа, автоматоны, все эти наши игры… теперь это второстепенно. На пороге Фьеранса война, и это главное.

Он резко повернулся к де Санше.

— Начинайте мобилизацию. По старому плану. Сборные пункты у Каменного моста и на площади Фонтанов. Наложить секвестр на все склады оружия и провианта в столице. И вызови ко мне главного инженера арсенала. Сейчас.

Де Санше кивнул, бросив на меня еще один непроницаемый взгляд, и вышел, его шаги быстро затихли в коридоре.

Сергей обернулся к лекарю. Тот вздрогнул.

— Мэтр Альбер, осмотрите императрицу. Тщательно. О ваших выводах — доложите мне. Но в остальном положение Ее Величества, если оно подтвердится, нужно сохранить в секрете. Пусть считают, что у нее недомогание. Вам понятно?

— Конечно, Ваше Величество, — старик заторопился, открывая свой потертый кожаный саквояж, набитый склянками и странными бронзовыми инструментами, напоминавшими то ли циркули, то ли щипцы для удаления зубов.

Сергей подошел ко мне, взял мои руки в свои. Его ладони были холодными.

— Я должен идти. Совет, приказы, диспозиции… это сейчас займет все мое время. Сейчас тебя осмотрит мэтр Альбер, и потом, пожалуйста, оставайся в наших комнатах. И… — он сжал мои пальцы. — Не думай о плохом. Мы справимся. Я… люблю тебя, что бы ни случилось.

Он поцеловал меня в губы, словно клюнул, жестким, быстрым поцелуем и вышел, оставив наедине с лекарем и гнетущей тишиной, которая теперь наполнялась отдаленным гулом дворца, будто гигантский улей почуял дым.

Осмотр мэтра Альбера оказался другим, нежели я боялась. До сих пор, будучи в теле юной здоровой девушки, я не сталкивалась с местным лечением, а ведь если сравнивать с земными историческими аналогами, я привыкла к куда более щадящим и адекватным методам лечения. Он пощупал пульс, приложил к моему животу холодный диск из черненого металла с рубиновой сердцевиной. Диск слабо завибрировал, издав тонкий, похожий на комариный звук.

— Интересно, — пробормотал старик, прищуриваясь. — Энергетический фон действительно изменен. Не болезнь, нет… скорее, перенастройка. Организм перестраивается, фокусируя ресурсы. Это часто влияет на латентные магические способности, особенно такие тонкие, как ваши, Ваше Величество.

К счастью, и для проверки моего состояния, осматривать меня как в Московской гинекологии не стали, чего я, честно говоря, опасалась. Мэтр достал пузырек с прозрачной жидкостью и попросил подышать в небольшую стеклянную трубку, заполненную мельчайшими серебряными блестками. Блестки закружились, выстроившись в сложную, постоянно меняющуюся спираль.

— Да, — сказал Адьбер наконец, вытирая инструмент куском мягкой замши. — Все признаки указывают на беременность. Очень ранний срок. Месяц, возможно, полтора. Поздравляю, Ваше Величество.

Несмотря на догадки, услышать это вслух было все равно что получить тихий, но мощный удар под дых. Я положила руку на живот. Ничего не чувствовалось. Никакой волшебной связи, никакого тепла. Только страх и оглушительное: «А что теперь?»

— Что мне делать? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим.

— Сохранять покой, — немедленно ответил мэтр Альбер, упаковывая свой саквояж. — Умеренное питание. Избегать сильных эмоциональных потрясений и… магических нагрузок. Ваш дар может вести себя непредсказуемо. Я составлю список травяных настоев и диетических рекомендаций. И, — он посмотрел на меня поверх очков, — побольше бывайте на свежем воздухе. Это полезно и вам и ребенку.

— Я понимаю, — кивнула я. — Благодарю вас, мэтр.

После его ухода я осталась сидеть в кресле. Анн-Мари бесшумно вошла и принесла кувшин с водой и тарелку с сухими галетами — видимо, первый пункт из будущей диеты.

— Его Величество распорядился, чтобы вы никуда не выходили сегодня, — сообщила она нейтрально. — Охрана у дверей и под окнами удвоена. Фрейлинам сказано, что вы нездоровы после вчерашнего приема.

— А что говорят во дворце? — спросила я, глядя, как кружатся в солнечном луче пылинки.

— Говорят разное, Ваше Величество. О войне. Некоторые шепчутся, что это кара богов за брак с узурпатором. Другие — что шанс для истинной королевы вернуть трон. В городе начинается паника. Цены на муку и соль уже выросли втрое. Ремесленные гильдии требуют от городского совета защиты.

Мир, который я только начала считать своим — с его школой, модными эскизами, запахом старой бумаги и масла в мастерской — трещал по швам. А внутри меня зарождалась новая жизнь, абсолютно беспомощная, особенно в такое время.

Вечером к гулу дворца добавились новые звуки — грохот колес, лязг железа, команды. Я подошла к окну, отодвинув тяжелую портьеру. Внутренний двор превратился в пункт сбора. Снег из белого стал черным. Сюда свозили со складов ящики с патронами в латунных гильзах, рулоны колючей проволоки с шипами, похожими на стальные цветы. Инженеры в запачканных маслом комбинезонах собирали на ходу какие-то переносные механизмы на колесиках — то ли малогабаритные паровые катапульты, то ли генераторы для полевых заграждений.

И повсюду были люди. Солдаты в сине-серебряной форме Буонотарде проверяли винтовки с причудливыми прицелами. Командный состав громко выкрикивал распоряжения, гарцевали лошади. А где-то в городе, я узнала это из шепота двух горничных, ополченцы получали старенькие алебарды из дворцовых арсеналов. Женщины — жены, сестры, матери — зашивали в подкладку мундиров маленькие мешочки с травами или свинцовые образки святого Элигия, покровителя солдат.

На внутреннем дворе я увидела Сергея. Он стоял на небольшом возвышении, окруженный офицерами и де Санше. Он что-то говорил, и его лицо было жестким, сосредоточенным, таким, каким я помнила его накануне развода. Он выглядел императором. Чужим мне человеком. И вдруг он поднял голову и посмотрел прямо на мое окно. На мгновение маска спала, и я увидела в его взгляде то же самое смятение, что бушевало во мне. Он едва заметно улыбнулся мне и кивнул, после чего снова отвернулся, погрузившись в доклад инженера.

Меня словно что-то толкнуло. Сидеть здесь, в позолоченной клетке, в ожидании, пока мужчина решает судьбу страны и, по сути, мою собственную? Нет уж. В том мире я смирилась, стала жертвой. Здесь я была хоть и беременной, но императрицей, и у меня оставались руки, голова и странный дар, который сейчас барахлил, но все же имелся в наличии.

Я резко повернулась к Анн-Мари.

— Прикажи подать карету. Самую простую, без гербов. И найди мне… практичную одежду. Ту, что пошили по моему эскизу, темно-синий брючный костюм.

— Ваше Величество! Его Величество строго запретил…

— Его Величество занят спасением империи, — перебила я. — А я займусь тем, что могу. Мне нужно поговорить с тетушкой Изабеллой.

Лицо Анн-Мари осталось бесстрастным, но в уголках ее глаз я заметила крошечную искру — то ли ужаса, то ли одобрения.

— Как прикажете. Но охрана поедет с вами. Также, как и я.

Через полчаса я выходила через черный дворцовый ход, обычно используемый для доставки провизии. На мне был темно-синий твидовый пиджак до колен и широкие брюки, заправленные в практичные сапоги. В кармане лежал маленький складной нож. Соня, почуяв неладное, устроилась у меня на плече под широким зимним манто, ее мохнатый бок согревал шею.

Карета была старой и скрипучей, но крепкой. Двое охранников в штатском сели на козлы, еще двое — в карету напротив. Анн-Мари молча сидела рядом, ее пальцы перебирали четки с крошечными шестеренками вместо бусин.

Город встретил нас тревожным гулом. На улицах толпился народ. Мальчишки-газетчики выкрикивали свежие, еще пахнущие типографской краской, экстренные выпуски: «Вторжение!», «Измена на границе!». По мостовой маршировали отряды городской стражи в медных кирасах, их сапоги отбивали дробный, зловещий ритм.

Мы миновали кварталы аристократов, где окна были плотно зашторены, и въехали в Сен-Жевьен. Здесь было беднее, но суеты не меньше. В воздухе витало ожидание беды.

Особняк Изабеллы выглядел мрачно. Ставни были полуприкрыты, у входа не было ни экипажей, ни слуг. Охранник из моей свиты постучал тяжелым молотком в дубовую дверь.

Дверь открыл старый дворецкий с лицом, похожим на высохшее яблоко. Увидев меня, он не выразил ни удивления, ни радости, хотя наверняка узнал, только молча отступил, пропуская внутрь.

Там пахло пылью, старой бумагой и горьковатым травяным чаем. Меня провели в кабинет, где Изабелла сидела у камина, укутавшись в черную шаль. Она казалась постаревшей на десять лет. Перед ней на столе лежала развернутая карта Фьеранса, на которой жирными красными линиями было отмечено продвижение вражеских войск. Откуда только узнала?

Она подняла на меня глаза. В них не было ни тепла, ни радости от встречи. Только холодность и отчужденность.

— Ну вот, — сказала она, и ее голос скрипел, как несмазанная дверь. — Птичка вернулась в гнездо. Или императрица снизошла до опальной тетушки? Пришла посмотреть, не радуемся ли мы здесь тому, что твой супруг наконец получил по заслугам?

Я подошла к столу, и опустилась в одно из кресел, не дожидаясь приглашения сесть. Соня высунула голову из-за моего плеча и фыркнула в сторону Изабеллы.

— Я пришла не за упреками, тетушка, и не упрекать, а потому, что над страной нависла угроза. И у тебя есть сети, люди, информация. А у меня есть… влияние на императора и ореол наследницы прежней династии.

Изабелла язвительно рассмеялась.

— Сети? Люди? Ты льстишь старой тетке, я не настолько влиятельна теперь. К тому же, двоих, лучших из нас, уничтожил твой любезный супруг, остальные… они скорее стая кроликов, чем волков.

— Но старые связи не исчезают так просто, и сопротивление наверняка многое может. И потом… Жан-Люк жив, я в этом уверена. А Полин… ты знаешь, что она пыталась меня убить?

На мгновение маска холодного презрения треснула и оттуда проглянула настоящая, изумленная Изабелла. Но она быстро взяла себя в руки:

— Жив? Ты называешь это жизнью? Он калека и… не в себе. Полин, глупая, одержимая девочка, вытащила его из крепости, но не смогла исцелить душу.

Сердце у меня болезненно сжалось. Не от любви — той давно не было, — а от чувства вины и горькой нелепости всего этого. Но извернулась Изабелла мастерски, уведя разговор от покушения Полин на меня. Что ж, можно и подыграть.

— Мне жаль, — сказала я искренне.

— Оставь свои сожаления, — отрезала Изабелла. Она обернулась, и в ее глазах горел холодный, решительный огонь. — Он пострадал из-за тебя.

— Нет, тетя, — теперь холод зазвучал в моих словах, — он пострадал из-за неумения обуздать свои чувства. Если бы Серж не застал его попытку насильно меня поцеловать, ничего бы не было. Я передала бы записку, и даже если кто-то рассказал императору где мы, отделаться можно было бы подозрениями, максимум — домашним арестом. Но Жан-Люк решил, что может добиться своего любыми средствами.

Я подалась вперед, глядя прямо в глаза Изабелле, разыгрывать кроткую племянницу больше не было необходимости:

— И это я смягчила императора, когда его нашли в подвале Полин. Если бы не мое заступничество, нашего бравого капитана казнили бы или сгноили в застенках.

— Ха! — резко бросила Изабелла. — Думаешь, ты имеешь на него влияние? Думаешь, он станет действительно слушать тебя? Очнись, девочка! Взрослый красивый мужчина, обладающий властью и богатством, вскружил тебе голову, но он никогда не станет слушать советы глупенькой женушки. Я уже видела такое. Фаворитки постарше и поопытнее тебя добьются его внимания куда быстрее. Он тебя использует, Элеонора. Как щит против сопротивления. Как инкубатор для наследника, если ты, конечно, уже не…

Она не договорила, но ее взгляд, острый как бритва, скользнул по моей фигуре, задерживаясь на животе. Кровь ударила мне в лицо. Как она могла узнать? Догадка? Или у нее были свои шпионы даже в моих покоях?

Впрочем, чего она точно не могла знать, так это того, что Буонотарде куда ближе ко мне, чем к кому угодно из этого мира.

— Это сейчас не важно, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Важно то, что сейчас враг идет на столицу. И это общий для нас враг. Они, конечно, распространяют прокламации о моем «освобождении» и реставрации прежней монархии. Вот только, ты же умная женщина, и должна понимать, что это значит всего лишь то, что мне навяжут нового мужа и заставят плясать под их дудку. Фьеранс потеряет самостоятельность, и будет уже не важно, кто сидит на его престоле.

Она молчала, ее пальцы теребили бахрому шали.

— У тебя все еще есть люди, — настаивала я. — Да, они не доверяют Буонотарде, но вряд ли хотят видеть Альмирских торгашей в своем доме. Мы можем мобилизовать их. Использовать связи за границей для доставки сведений. Организовать фонд для найма профессиональных военных, развертывания госпиталей, раздачи еды и охраны кварталов. Во дворце тоже готовятся ко всему этому, но основная задача императора сейчас — боевые действия. Нам нужно прикрыть тылы. Кстати, моя школа может стать одним из пунктов помощи. Ученицы уже умеют вести учет, основы медицинской помощи они могут освоить. Но самое главное, тетушка, я хочу, чтобы сопротивление зарыло топор войны.

— Что? — нахмурилась Изабелла, и я запоздало поняла, что земные метафоры в этом мире не работают.

— Чтобы… вы перестали интриговать и создавать угрозу для правительства внутри страны. Без этого Фьерансу не выстоять.

— Ты хочешь, чтобы сопротивление сотрудничало с режимом? — прошипела она.

— Я хочу, чтобы вы спасли то, что пытались вернуть, — парировала я. — Если страну разорвут на куски чужеземцы, никакого восстановления законной монархии не будет. Будет зависимая слабая колония. Ты готова служить альмирскому наместнику?

Она отвернулась, глядя на язычки пламени в камине. Наконец, она повернулась ко мне.

— Эта твоя школа… император ее одобряет?

Вопрос оказался неожиданным, и я немного подвисла с ответом, но через пару секунд все же собралась:

— Он… не запрещает. И выделил средства из личного фонда.

— Что ж, — она кивнула, словно что-то решив. — Тогда вот что. Я направлю к тебе несколько своих людей. Знающих, проверенных. Они будут помогать с организацией. Но официально — это твоя благотворительная инициатива, никаких указаний на меня. Кое у кого есть связи в Альмире, так что это не должно быть слишком сложно. А я… буду делать то, что всегда делала. Собирать информацию, искать слабые места. Теперь не только у Буонотарде, но и у тех, кто ломится в нашу дверь. Заключим временное перемирие, девочка. Но только до тех пор, пока общий враг не будет отброшен. После этого мы снова окажемся по разные стороны баррикад.

Это был максимум, на что я могла сейчас рассчитывать. Поэтому кивнула.

— Договорились.

— И еще одно, — ее взгляд снова стал пронзительным. — Если то, о чем я подозреваю, правда… береги себя. Наследник Драколингов и Буонотарде — это слишком ценный приз. И слишком большая угроза для многих. Даже для тех, кто сейчас улыбается тебе в лицо.

О ком она говорила? Об Альмире, де Монфоре, де Санше? Или о сопротивлении? А может, обо всех сразу?

Я встала.

— Я буду осторожна.

Соня хрюкнула и вновь взгромоздилась на мое плечо.

На обратном пути в карете я чувствовала себя выжатой. Договор с Изабеллой, тяжелый, ненадежный, дался мне нелегко. Но все же это было перемирие, и теперь мне стоило заняться другим. Я не могла командовать армиями, но могла организовать работу тыла. Могла использовать свой статус, чтобы открывать двери. Могла попытаться спасти хоть кого-то в этом надвигающемся хаосе. Где-то на задворках сознания маячило удивление — неужели это та же Вика Соколова, которая много лет прожила за пазухой у мужа, не принимая собственных решений, а потом просто смирилась с тем, что ее выкинули из прежней жизни?

Карета тем временем свернула на широкий проспект, ведущий ко дворцу. И вдруг резко остановилась. Послышались крики, топот, ржание лошадей. Я откинула шторку.

На улице столпились люди. В основном это были женщины. Десятки, может, сотни. В платьях обычных горожанок, закутанные в тонкие шали и поношенные шерстяные капоны, с лицами, искаженными гневом и страхом. Они окружили высокую черную карету с императорским гербом, которую я сразу не узнала.

— Это экипаж главного интенданта армии, отвечающего за реквизиции, — пояснил один из сопровождавших нас с Анн-Мари гвардейцев, увидев мой интерес.

Одна из женщин, крупная, с красными от усталости глазами, била кулаком по дверце.

— Паскудник! У меня пятеро детей! Ты забрал последнюю муку и солонину! Чем я их кормить буду? Твоей позолоченной бумагой?

Из кареты выглянуло бледное, испуганное лицо чиновника. Он что-то кричал про «государственную необходимость» и «указ императора», но его голос тонул в общем гвалте.

Я увидела, как городская стража начала пробиваться через толпу, держа дубинки наготове. Сейчас начнется давка, а может, и что похуже. Голодные бунты в стране — верный путь к катастрофе.

Не думая, я толкнула дверцу своей кареты и вышла. Мои охранники тут же бросились за мной, но я уже шла вперед, отталкивая растерявшихся горожанок. Мой темный, непривычный костюм и уверенная походка заставили людей расступиться.

— Гражданки Фьеранса! — мой голос, сорвавшись, прозвучал громко и резко. Все замерли, уставившись на меня. Я подошла к карете интенданта. Чиновник побледнел еще больше и чуть не выпал из экипажа в попытке отвесить поклон.

— Ва… Ваше Величество! Что вы здесь делаете?

— Мимо проезжала, — холодно бросила я и обернулась к женщинам. На их лицах читались изумление, недоверие, а кое у кого и злость. — Вы знаете, что война пришла в наш дом. Армия должна есть, чтобы защищать нас всех. Но… — я посмотрела на плачущую женщину с искаженным от горя лицом, — но и ваши дети не должны голодать. Забирать последнее — значит убивать тех, кто поддерживает солдат с тыла. Тех, чьи имена дарят им веру в победу и решимость сражаться.

Я повернулась к чиновнику, который уже совсем позеленел.

— Вы составите списки всех семей, у которых была произведена реквизиция сверх разумного предела. Сегодня же. И завтра, с рассвета, от моего имени на площади Фонтанов будет организована раздача хлеба и основных продуктов из императорских запасов. Для женщин и детей. Понятно?

— Но, у меня приказ Его Величества…

— Мой муж не может увидеть того, что происходит на улицах города, и ему некогда контролировать чиновников, берущих сверх необходимого. Мой долг, как хорошей жены, подсказать ему какие исправления нужно внести в приказы. Вы меня поняли?

— Д-да… слушаюсь, Ваше Величество!

Я посмотрела на женщин. Гнев в их глазах поутих, сменившись настороженным недоумением. Одна, постарше, с седыми прядями в темных волосах, вышла вперед.

— А правда ль вы это сделаете? Иль то просто слова, чтобы нас отседова разогнать?

— Приходите завтра на площадь и увидите сами, — сказала я. — Я даю вам слово императрицы. А теперь… разойдитесь, пожалуйста. Беспорядки на улицах сейчас на руку только врагу.

Они расходились неохотно, перешептываясь, бросая на меня странные взгляды — уже без ненависти, но с тем же недоумением. Кто я такая? Жена ненавистного узурпатора, кидающая подачку? Или символ надежды, наследница опального императорского рода, протягивающая руку помощи?

Когда я вернулась в карету, руки у меня дрожали. Анн-Мари молча протянула мне фляжку с водой. Брать алкоголь я ей запретила. В эти века в нем не видели ничего зазорного даже для беременных, но я, человек из другого мира, с более прогрессивной медициной и представлениями о здоровье человека, была с этим категорически не согласна.

— Это было безрассудно, Ваше Величество, — тихо сказала она. — Но… эффективно.

Я отпила воды, пытаясь унять дрожь. Я только что публично пошла против методов собственного мужа. Или… я их скорректировала? Как он отреагирует? Будет ли злиться?

Карета тронулась. Я снова выглянула в окно. Сумерки сгущались, окрашивая шпили Аренваля в багровые тона и делая розовыми сугробы на обочинах. На площади у Каменного моста горели факелы, освещая ряды новобранцев, которые получали обмундирование. Среди них я увидела очень молодые лица, почти мальчишек. В их широко раскрытых глазах горела смесь страха и наивного энтузиазма.

И тогда до меня дошло. По-настоящему дошло.

Война — это не просто красные стрелки на карте у Изабеллы. Это хлеб, отнятый у плачущей женщины. Это мальчишки, которые завтра, возможно, умрут у какого-нибудь безымянного перевала. Это мой муж, который сейчас где-то во дворце, взваливает на себя невероятную тяжесть решений. И это я, с новой, хрупкой жизнью внутри, которая только что бросила вызов системе, не зная, к каким последствиям это приведет.