Глава 7 · Пробуждение силы

Тишина в библиотеке была обманчивой, наполненной шепотом переплетов и едва уловимым дрожанием воздуха над пламенем свечи. Мадемуазель Ленуар, казалось, состояла из сухих прожилок пергамента и чернильной пыли. Ее костлявый палец, неумолимый указующий перст, скользил по генеалогическому древу, запутанному, как корни старого дуба.

— Род де Вержи, одна из опор узурпатора. Обратите внимание на герб: черный вепрь на золотом поле. Символизирует свирепость и упрямство. Их поддержка обеспечила Буонотарде контроль над восточными провинциями.

Голос ее был монотонным, но каждое слово впивалось в сознание, оставляя метки. Эти люди, эти семьи были не просто строчками в книге. Их симпатии и антипатии, их алчность и страх определяли, кто будет жить, а кто умрет. Включая меня. Включая леди Изабеллу и всю нашу немногочисленную челядь. Учеба превращалась из наказания в острую необходимость. Знать врага — значит уже наполовину обезоружить его.

Спина ныла от долгого сидения в неудобной позе, пальцы постоянно были запачканы чернилами и приходилось их подолгу отмывать. Конспектирование, которое сначала казалось бессмысленной мукой, теперь обретало смысл. Собственноручно выписанные имена и даты укладывались в памяти прочнее. Рисунки гербов, сначала корявые и неуверенные, теперь становились четче и красивее. Сказывался многолетний навык дизайнера, умение схватывать и воспроизводить визуальные образы. Мадемуазель Ленуар за все время, пока я писала, не произнесла ни одного слова одобрения, но ее молчаливое внимание к моим записям было красноречивее любых похвал.

После обеда, состоявшего из легкого куриного бульона и тушеных овощей, наступила короткая передышка. Вместо танцев с месье Полем, от которых все еще болели все мышцы, предстояло занятие с месье Гастоном. Учитель фехтования встретил меня в том же зале с каменным полом. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моей фигуре, отмечая каждое движение.

— Начнем с повторения, леди Элеонора. Покажите мне основную стойку.

Тело, скованное корсетом и тяжелым платьем, на этот раз послушалось чуть лучше. Ноги сами заняли нужное положение, рапира в руке лежала уже не как чужеродный предмет, а как естественное продолжение кисти. Мышечная память Элеоноры понемногу оживала, объединяясь с моим собственным упрямством. Месье Гастон, не проронив ни слова, сделал несколько легких выпадов, которые пришлось парировать. Движения были еще скованными, реакция замедленной, но это уже не казалось той беспомощной комедией, что была на первом уроке.

— Лучше, — наконец изрек он, и в одном этом слове было больше похвалы, чем в целой тираде. — Сегодня работаем над точностью. Сила удара ничто без его верного направления.

Он заставил отрабатывать один и тот же выпад снова и снова, пока мышцы предплечья не загорелись огнем, а дыхание не стало сбивчивым и частым. Корсет, этот мой вечный враг, превращал каждый вдох в борьбу. Но вместе с болью приходило и странное удовлетворение. Каждый верный удар, каждое точное парирование было маленькой победой. Не только над собственным телом, но и над обстоятельствами, загнавшими меня в эту клетку из бархата и условностей.

После тренировки, мокрая от пота и едва держась на ногах, я вернулась в свою комнату. Каветта, которую я назвала Соней, встретила меня радостным похрюкиванием, и ткнулась влажным носом в руку. Ее присутствие стало глотком простой, ничем не обремененной привязанности в мире, где правила расчетливость. Стоило мне сесть на кровать, каветта взлетела ко мне на колени, забавно взмахивая крылышками, и, свернувшись калачиком, умиротворенно засопела. Это было так мило, не хватало только уютного кошачьего тарахтения.

Я оглянулась на окно. Город Аренваль тонул в сумерках, его островерхие шпили и ажурные мосты прорисовывались на фоне багряного заката. Дирижабли, похожие на огромных светляков, зажигали свои бортовые огни. От этой картины веяло не только сказочной красотой, но и скрытой мощью. Мир магии и механизмов, где я была всего лишь пешкой. Мысль о том, что когда-нибудь придется столкнуться с узурпатором лицом к лицу, вызывала холодную дрожь. Но пока это была абстрактная угроза, туча на горизонте.

Пальцы непроизвольно сжали подоконник. Страх был силен, но его начинал вытеснять гнев. На собственную беспомощность, на эту вынужденную роль, на Сергея, чье равнодушие привело меня сюда. Эта злость была горючим, заставлявшим двигаться вперед сквозь усталость и отчаяние. Впрочем… я вспомнила касание горячих губ Жан-Люка к моей руке, и подумала, что не так уж все безысходно. Позже ночью мне, кажется, даже приснился очень возбуждающий сон с его участием.

На следующее утро, после завтрака с вечно молчаливой леди Изабеллой, я отправилась в самую отдаленную часть поместья — старую оранжерею. Мари как-то обмолвилась, что туда давно никто не заглядывает, и тетушка распорядилась использовать ее как склад для вещей, уцелевших после пожара в столичном особняке. Мысль о том, чтобы побыть в одиночестве, подальше от оценивающих взглядов прислуги и непрерывного потока учебы, была слишком заманчивой. Правда, если бы не дела, заставившие мадмуазель Ленуар отменить наше занятие, эта роскошь была бы мне не доступна.

Воздух в оранжерее был спертым и пыльным, пахнущим влажной землей и тлением. Грязная стеклянная крыша во многих местах была разбита, и сквозь прорехи пробивались лучи солнца, выхватывая из полумрака причудливые формы. Повсюду громоздились ящики, сундуки, зачехленная мебель, покрытые толстым слоем пыли и паутины. Здесь время будто застыло.

Я пробралась глубже, в самую гущу этого хаоса. Ноги в мягких туфлях бесшумно ступали по каменным плитам. В углу, под холстом, укрывшим нечто большое и угловатое, мелькнул странный отсвет. Заинтересовавшись, я откинула ткань, заставившую облако пыли подняться в воздух.

Под ней стоял механизм. Нечто, напоминающее огромные, покрытые патиной часы или сложный астрономический прибор. Бронзовые шестерни, маятники, циферблаты с незнакомыми символами. Все это было мертво и неподвижно, словно скелет какого-то доисторического существа. В центре конструкции находилась небольшая ниша, а в ней — шар из темного, почти черного матового металла, испещренный тончайшими серебряными прожилками.

Любопытство пересилило осторожность. Рука сама потянулась к этому странному артефакту. Пальцы коснулись поверхности шара. Металл был на удивление теплым, почти живым. И в тот же миг в висках резко застучало, по телу пробежала судорога. Перед глазами поплыли разноцветные пятна, в ушах поднялся оглушительный гул, как будто я стояла у самого края водопада.

Как будто что-то дремавшее на самом дне сознания, в самой глубине этого молодого, но чужого тела, вдруг встряхнулось и потянулось. В жилах как будто заструился жидкий огонь. Зрение помутнело, но внутренним взором я увидела четкие, геометрические линии, пронизывающие механизм. Узлы энергии, потухшие очаги, спящие шестеренки.

Мысль, не своя и не чужая, а просто возникшая из ниоткуда, пронеслась в голове: «Здесь не хватает связи. Надо восстановить».

Рука, будто по собственной воле, повиновалась этому импульсу. Пальцы скользнули по холодной бронзе, касаясь отдельных шестеренок, толкнув маятник. Не было ни расчета, ни понимания, как это работает. Было ощущение, будто я настраивала инструмент, повинуясь слуху. Каждое прикосновение отзывалось новым толчком энергии, новым витком гула в ушах.

И вот, с глухим щелчком, крупная центральная шестерня дрогнула и со скрипом повернулась. Вслед за ней, медленно, нехотя, будто пробуждаясь от многовекового сна, пришла в движение вся система. Бронза застонала, пыль посыпалась с соединений. Маятник качнулся, издав глубокий, вибрирующий звук. Сферический шар в центре вдруг вспыхнул изнутри мягким серебристым светом, и прожилки на его поверхности заструились, как жилки на листе.

Зрелище было одновременно пугающим и завораживающим. Древний, забытый всеми механизм ожил под моими пальцами.

Сила отступила так же внезапно, как и пришла. Ноги подкосились, пришлось опереться о станину механизма, чтобы не упасть. Тело казалось выжатым и пустым, как тряпичная кукла. В ушах все еще стоял звон, но оглушающий гул утих. Свет внутри шара медленно угасал, но механизм еще продолжал тихо пощелкивать и потрескивать.

«Что это было?» — пронеслось в голове единственной связной мыслью.

Шаги, быстрые и нервные, заставили вздрогнуть и обернуться. В проеме двери оранжереи стояла леди Изабелла. Ее лицо, обычно бесстрастное, было бледным, а в глазах горел странный, лихорадочный блеск. Она обвела взглядом оранжерею, остановившись на работающем механизме, а затем на мне.

— Элеонора… — ее голос дрогнул, чего раньше никогда не случалось. — Я почувствовала… Что ты сделала?

Не было сил даже на слова. Я просто показала на механизм, все еще тихо постукивающий в углу.

Леди Изабелла медленно приблизилась, ее взгляд скользил по ожившим шестерням, по шарам, на которых теперь мягко светились незнакомые созвездия.

— Магия крови, — прошептала она, и в ее голосе звучало благоговение. — Она пробудилась. Я знала. Чувствовала колебания. Но чтобы так скоро…

Она повернулась ко мне, и ее лицо преобразилось. Исчезла привычная холодная сдержанность, ей на смену пришел немного пугающий, лихорадочный восторг.

— Ты оживила Хронометр Предвидения. Артефакт, который не работал со времен моего прадеда. Никто из артефакторов не мог… — Она замолчала, снова посмотрев на механизм с жадным интересом. — Ты понимаешь, что это значит?

Значило это лишь одно: моя жизнь становилась все страннее и страннее, как сказала бы одна маленькая Алиса. Быть пешкой мне не нравилось. Но быть пешкой с неконтролируемой магической силой казалось в тысячу раз хуже.

— Простите… леди Изабелла, я устала, — хрипло выдохнула я, отрываясь от опоры и делая шаг, чтобы уйти.

Но «тетушка» преградила путь. Ее рука легла на мое плечо, и прикосновение было неожиданно мягким.

— Постой, дитя мое. И послушай меня. Это значит, что у нас появился шанс. Настоящий шанс. Ты уже не просто символ. Ты — оружие. И мы должны научиться им пользоваться.

Эти слова повисли в пыльном воздухе оранжереи, тяжелые, как топор. Мне хотелось послать ее куда подальше. Еще только оружием я не была! Но произошедшее так опустошило меня, что сил ругаться, или хотя бы просто спорить, не было.

Вернувшись в комнату, я рухнула на стул у туалетного столика. В отражении зеркала застыло бледное, испуганное лицо юной девушки. Но в глубине ее широко распахнутых глаз жила и смотрела наружу совсем другая женщина — уставшая, разбитая, но внезапно получившая в руки диковинный, опасный и совершенно непонятный инструмент.

Каветта, уловив мое смятение, снова устроилась на коленях. Ее теплое тело и спокойное похрюкивание немного успокаивали. Пора было собраться с силами и отправляться на следующие занятия. Вряд ли леди Изабелла проявит снисхождение по случаю проявления моего дара.

Как я узнала от Мари, механизм в оранжерее остановили и набросили на него чехол, но ощущение пробудившейся силы никуда не делось. Оно клубилось где-то внутри, напоминая о себе легким головокружением и дрожью в кончиках пальцев.

Леди Изабелла, окрыленная произошедшим, в тот же вечер сменила тактику. Ее указания стали не просто приказами, а наставлениями полководца, готовящего секретное оружие. Она приносила мелкие, простые артефакты — потухшие магические кристаллы, замки с сложными механизмами. Нужно было, не прикасаясь к ним, просто сидеть рядом, концентрируясь, пытаясь ощутить их внутреннее устройство. Попытки заканчивались головной болью и ничем иным. Сила, проявившаяся так ярко в оранжерее, словно испугалась самой себя и затаилась.

Прошло несколько дней, наполненных этой новой, изнурительной борьбой с самой собой. И в один из вечеров, когда мы пытались «нащупать» энергию в потускневшем амулете, в кабинет леди Изабеллы постучал дворецкий. Когда она открыла, чтобы отчитать его, он указал на серебряный поднос, где лежал конверт из плотного, кремового пергамента, украшенный крупной восковой печатью цвета крови. Изображение на ней я не разглядела.

Леди Изабелла взяла письмо, ее лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, разламывавшие печать, немного дрожали. Она пробежала глазами текст, и сжала губы в одну тонкую линию. Ничего не говоря, «тетушка» протянула листок мне.

Каллиграфические строчки извещали, что ее светлость леди Изабелла д’Анри и ее племянница, леди Элеонора д’Анри, удостоены чести быть приглашенными на торжественный прием во дворец Его Императорского Величества Сержа Дрейка Буонотарде по случаю его именин. Прием состоится через три дня.

Холодная волна прокатилась по телу. Так скоро. Сердце забилось чаще, и я сглотнула вязкую слюну. Какой бы ни была эта странная новая жизнь, умирать мне не хотелось.

Леди Изабелла жестом отпустила дворецкого и, когда дверь за ним закрылась, медленно подняла взгляд. В ее глазах не было ни страха, ни радости. Лишь холодная расчетливость.

— Ну что ж, — произнесла она тихо, отодвигая от себя амулет. — Дождались. Как я и предполагала.

— Вы «предполагали»?

— Конечно. Слухи о твоем «выздоровлении» уже давно пошли по городу. Молчание с нашей стороны было бы расценено как вызов. Теперь он хочет увидеть тебя собственными глазами. Оценить угрозу. Или… потенциальную пользу.

Она встала и подошла к окну, глядя на темнеющий сад.

— Конечно, это проверка, Элеонора. Он будет наблюдать, оценивать каждое наше слово, каждый жест. И малейшая оплошность… мы не можем проявить ни свободомыслия, ни подобострастия. Первое приведет в казематы Старой крепости. Второе деморализует сопротивление.

— А мы не можем отказаться? Например, я могу быть еще слишком слаба после пробуждения, или заболеть…

Леди Изабелла резко обернулась.

— Нет! Ни в коем случае. Отказ будет расценен как открытое неповиновение, как демонстрация нелояльности. А нам сейчас, как никогда, нужно быть тише воды, ниже травы. Наша сила, — она многозначительно посмотрела на меня, — наша настоящая сила, должна оставаться в тени. Пока мы не будем готовы. Пойти на этот прием — значит сыграть его игру. Но это также значит выиграть время.

Она приблизилась, и ее взгляд стал острым, как лезвие.

— Запомни. Там, во дворце, ты — только леди Элеонора. Юная, немного напуганная, едва оправившаяся от болезни аристократка, которая чтит своего императора. Никаких всплесков эмоций. Никаких неосторожных взглядов на чужие украшения или механизмы. Никаких намеков на то, что произошло в оранжерее. Ты — пустая, красивая кукла. Понятно?'

Я кивнула. Мысль о том, чтобы войти в логово человека, который, по всей вероятности, желал мне смерти, пугала. Но часть меня, бывшая Викторией Соколовой, была почти абсолютно спокойна. Побыть красивой дурочкой? Что ж, вроде бы, ничего сложного. По крайней мере, это легче, чем учиться фехтовать в корсете, или пытаться заставить магию работать, подчиняя своей воле.

— Понятно, — мой голос прозвучал тихо, но твердо. — Я буду тише воды, ниже травы.

Леди Изабелла изучающе смотрела на меня несколько секунд, а затем ее губы тронуло подобие улыбки.

— Хорошо. Тогда начнем готовиться. У нас всего три дня.

Три дня. Семьдесят два часа, чтобы сшить красивое платье и научиться быть никем. Прием во дворце стал не просто светским событием. Он превратился в первое настоящее поле боя.