Глава 8 · В логове дракона

Три дня пролетели в вихре подготовки, оставив за собой лишь смутное воспоминание о бесконечных примерках, уколах портних и монотонных наставлениях леди Изабеллы. Она походила на генерала перед решающим сражением, ее холодная решимость заражала все поместье. Воздух гудел от напряжения, и даже слуги перемещались по коридорам с необычной торопливостью, их взгляды становились все более скрытными и осторожными.

Наконец наступило утро приема. Солнце, бледное и нерешительное, едва пробивалось сквозь плотную пелену облаков. В спальне царила непривычная тишина, нарушаемая лишь шелестом ткани и моим собственным неровным дыханием. Процесс облачения в этот раз напоминал не привычный ритуал, а церемонию облачения в боевые доспехи. Каждый слой одежды, каждая затянутая шнуровка корсета ощущались как дополнительная пластина защитной брони.

Платье, сшитое за рекордные сроки, было выполнено из бархата цвета спелой вишни. Его покрой, строгий и элегантный, с высоким воротником и длинными рукавами, не оставлял места для нескромных взглядов, но подчеркивал каждую линию молодого тела. Никаких вышивок, никаких излишеств — только богатство ткани и безупречность линий. Леди Изабелла лично следила за тем, чтобы образ был безупречным, но лишенным вызывающей роскоши. «Мы должны демонстрировать не богатство, а достоинство», — твердила она, меняя слишком яркую брошь, предложенную Мари, на простую жемчужную нить.

Мари, помогавшая мне одеваться, была бледнее обычного, ее пальцы слегка дрожали. Даже Соня, наша каветта, чувствовала общую нервозность. Она не отходила от меня ни на шаг, ее крылышки нервно подрагивали, а темные глазки с беспокойством следили за каждым движением. Когда платье было наконец застегнуто, она тихо хрюкнула, уткнувшись мордой в мою юбку.

— Кажется, она тоже волнуется, — проговорила я, гладя ее теплую спину.

— Умное создание, — сухо заметила леди Изабелла, появившись в дверях. Ее собственный наряд — строгое платье из темно-синего шелка, почти монашеское в своей простоте, — лишь подчеркивал ее властную осанку. — Она чувствует фальшь и опасность. А сегодня этого будет в избытке. Готова?

Вопрос был риторическим. В ее глазах читалась не просьба, а констатация факта. Я кивнула, чувствуя, как под тяжелым бархатом по спине пробежал холодок.

Дорога до дворца заняла около часа. Карета, на сей раз более представительная, но все же без гербов, покачивалась на неровной мостовой. За окном проплывали знакомые по предыдущим прогулкам улочки Аренваля, но сегодня город казался другим — настороженным, притихшим. Улицы, ведущие к центру, патрулировали отряды гвардейцев в синих мундирах с гербом узурпатора — стилизованным драконом, сжимающим в когтях императорский скипетр. Их лица были каменными, взгляды — подозрительными. Воздух, густой и тяжелый, словно перед грозой, будто с трудом проходил в легкие.

Леди Изабелла сидела напротив, неподвижная, как изваяние. Ее взгляд был устремлен в окно, но видела она, казалось, не улицы, а расклад будущей партии. Периодически она бросала на меня короткие, оценивающие взгляды, словно проверяя, не развалился ли ее главный козырь от страха.

— Помни, — ее голос прозвучал тихо, но четко, так, чтобы я услышала даже сквозь стук колес, — ты ничего не помнишь. Болезнь стерла многие воспоминания. Ты почти не выходила в свет. Твои манеры безупречны, но в них есть легкая, едва уловимая неуверенность. Ты почтительна, но не подобострастна. Ты уважаешь императора, но не более того. И ни слова о политике. Ни единого намека.

Я снова кивнула, сжимая в замшевой перчатке крошечный ридикюль. Внутри лежала флакон с нашатырным спиртом — на случай, если придется изобразить внезапную слабость. Последнее прибежище испуганной аристократки.

Дворец императора Буонотарде возник вдали, и дыхание перехватило уже от его масштабов. Здание, выстроенное в пышном стиле барокко, поражало размахом. Фасад был сложен из светлого песчаника, но его изящные завитки и картуши контрастировали с рядами медных труб, оплетавших стены словно лианы. Из причудливых скульптурных групп между колонн вырывались клубы белого пара, а над центральным куполом, покрытым позолоченной медью, вращался гигантский анемометр сложной конструкции. На флагштоке реял огромный штандарт с вездесущим гербом — черным драконом на алом поле. Я попыталась представить здесь герб предыдущей династии. Он смотрелся бы куда уместнее этого агрессивного флага.

Карета замедлила ход, выстраиваясь в длинную вереницу экипажей. Через окно были видны наряды других гостей — море бархата, шелка, драгоценностей. Но даже эта яркая пестрота не могла скрыть общего настроения — приглушенного, настороженного. Смех звучал слишком громко, улыбки были слишком натянутыми. Здесь все играли свои роли.

Когда подошла наша очередь, дверцу распахнул гвардеец в парадной форме. Его лицо не выражало ничего, кроме профессиональной отстраненности. Леди Изабелла вышла первой, ее осанка осталась безупречной, лицо — невозмутимым. Я последовала за ней, стараясь, чтобы движения были плавными, а взгляд — слегка рассеянным. Тяжелое платье тянуло к земле, а корсет напоминал о себе с каждым вдохом. Но на местную знать поглядеть было интересно, поэтому я исподтишка бросала на них взгляды. В принципе, типичные селебрити Москвы, с тем исключением, что здесь царили менее свободные нравы, а женщины были куда более зависимы от мужчин.

Мы прошли через массивные дубовые двери, инкрустированные латунными шестернями, и оказались в гигантском вестибюле. Пространство оглушало. Высокие сводчатые потолки были расписаны фресками, изображавшими триумфы Буонотарде, но их барочная пышность соседствовала с массивными стальными фермами, поддерживавшими конструкцию. По стенам, между мраморными колоннами, стояли статуи и замершие боевые автоматоны из полированной бронзы и латуни. В центре зала бил фонтан, но вместо воды из его чаши вверх вздымались переливающиеся столпы пара, подсвеченные изнутри.

Церемониймейстер, худой мужчина, похожий на хорька, огласил наши имена. Его голос, усиленный небольшим рупором на шее, эхом прокатился под сводами. «Леди Изабелла д’Анри и леди Элеонора д’Анри». На мгновение в ближайшей группе гостей воцарилась тишина. Десятки глаз устремились на нас — любопытных, оценивающих, сочувственных и враждебных. Я почувствовала, как по спине снова бегут мурашки, но смогла сохранить маску наивной робости, которую мы с тетушкой так усердно репетировали.

Леди Изабелла, не обращая внимания на взгляды, двинулась вперед, и я последовала за ней, как тень. Мы миновали вестибюль и вышли в главный бальный зал.

Зрелище было ослепительным и подавляющим. Необъятное пространство, утопающее в золоте, хрустале и полированной стали. Стены, украшенные сложнейшей лепниной, были пронизаны латунными воздуховодами, от которых исходил легкий гул. Огромные зеркала в позолоченных рамах множили отражения наряженной толпы, создавая ощущение бесконечного, бьющегося в замкнутом пространстве людского моря. С потолка, расписанного сценами апофеоза императорской власти, свисали хрустальные люстры, но внутри их конструкций вместо свечей пульсировали электрические лампы накаливания, давая непривычно яркий, почти белый свет. По периметру зала, на невысоких подиумах, стояли сложные механические устройства с вращающимися цилиндрами и перфолентами — я впервые увидела то, что здесь называли странным словом «оркестрионы», они заменяли живых музыкантов. Их музыка, идеально синхронизированная, заполняла зал мощными, маршеобразными аккордами.

Оркестрионы играли, но музыку почти заглушал гул голосов — натянутый, искусственный. Дамы щебетали, но их глаза бегали по сторонам, выискивая возможности и угрозы. Кавалеры стояли группами, негромко переговариваясь и позволяя себе лишь немногие скупые жесты. Это показалось мне пиром во время чумы, где каждый боялся стать следующей жертвой.

Леди Изабелла, ведя меня под руку, медленно двигалась вдоль стены, кивая редким знакомым. Ее приветствия были холодными, вежливыми, но не более. Она ни с кем не заговаривала надолго, не позволяла втянуть себя в беседу. Мы были островком молчания в этом море притворного веселья.

В какой-то момент гул стих. Музыка смолкла. Все головы повернулись к главному входу. Церемониймейстер, вытянувшись в струнку, прокричал в свой рупор: «Его Императорское Величество, Серж Дрейк Буонотарде!»

Толпа расступилась, образовав живой коридор. Оркестрионы грянули что-то бравурное. Сердце замерло, а затем забилось с такой силой, что его стук отозвался в висках. Я невольно сжала руку в кулак под складками платья.

Он вошел не один. За ним следовало несколько титулованных придворных разного возраста, среди которых шла молодая, ослепительно красивая женщина в платье из серебристой парчи, с вызывающе дорогими сапфирами в волосах.

— Одна из его… девиц, — прошипела леди Изабелла при виде нее.

Я чуть не поперхнулась, вспомнив, как с такой же интонацией Люда говорила о пассиях Соколова где-о в моей прошлой жизни. Но в отличие от Сергея, Буонотарде не женат. Так что имеет право хоть на гарем. Я невольно вгляделась в местного узурпатора. Надо же! Он оказался высоким и широкоплечим, с фигурой атлета, которую не мог скрыть даже богато расшитый золотом мундир. На вид ему было около тридцати, и в его облике не было ничего от старого тирана, которого я ожидала увидеть. Густые темные волосы были коротко острижены, но это не укротило его «шевелюру», в которую наверняка приятно было запускать пальцы. Черты лица — резкие, четкие, с высокими скулами и упрямым подбородком — дышали силой и безжалостной волей. Он был красив, как хищник. В его осанке, в каждом движении чувствовалась привычка к безраздельному повиновению, железная воля и бездна уверенности в себе.

Кого-то он мне напоминал… Я всмотрелась в его черты пристальнее. Соколов? Да быть не может!