Глава 16

Я вхожу в квартиру, ожидая увидеть хаос. Маша умеет превращать дом в поле боя за пятнадцать минут. Но всё слишком тихо. Слишком… идеально. Стол застелен новой скатертью, причем какой-то ужасной, в сине-зеленый цветочек. Посуда расставлена блюдце к блюдцу, как в рекламу. А на плите – кастрюля с чем-то ароматным. Там определенно целый набор специй. Очень подозрительно. Машка за день резко научилась убираться и готовить? Это на неё так разрыв подействовал?.. А скатерть она откуда такую достала? У нас подобных дома не водится. Меня одолевают странные сомнения. Знаете, когда ребенок спонтанно стал идеальным – и вы понимаете, что это неспроста. Явно есть подвох. Машка, когда в школе «косячила», всегда так делала. – Маш?! – кричу я. Ответа нет. Зато слышу, как в гостиной кто-то роется в моих вещах. Точнее, в моих книгах. Тут всё складывается. Мама ненавидит мои книги. Для нее они – пылесборники. Недостойная литература. Будь её воля, она бы сожгла все до единой. Потому что это не справочники и не философские трактаты, а всего лишь романы. Что ещё нужно знать о человеке, которому я обязана всем? Достаточно сказать только, что я никогда не осуждала отца за его уход из семьи. Потому что иногда и сама была не прочь уйти. Я вхожу в гостиную и вижу её. Сидит на моем диване, как королева на троне. Волосы собраны в аккуратный пучок, будто мама не просто приехала на чай, а готовилась к военному инспектированию. Ну, я надеюсь, что она приехала на чай. – Привет, мам. Она откладывает мой роман и смотрит на меня взглядом, которым раньше проверяла, не съела ли я печенье без спроса. – Кира, какой ужас ты читаешь? Не могу поверить, любовные романы! В мире, где полно другой литературы. – Что ты здесь делаешь? – перебиваю я её стенания. – Тебя жду. – А Маша?.. – В своей комнате. Ты за своей дочерью совсем не следишь. Мне пришлось честно сказать, что она располнела. И Маша обиделась. – Что ты сделала?! – голос срывается, и я сжимаю зубы. Она встает, откладывает с брезгливостью роман и говорит: – Я сказала как есть. Девушка ест вредную еду, сидит в телефоне, вместо того чтобы заниматься собой. Я просто хотела помочь. Иначе ни один нормальный мужчина на неё не посмотрит. – Мы же договорились, что ты не будешь вмешиваться. Это наш дом. – Дом? – она смеётся, но в её смехе нет веселья. Только осуждение. – Ты называешь это домом? Место, где от тебя ушел муж? Маша мне сказала. Мне хочется зажать уши, как ребенку, который не желает слышать правду. Но я не ребенок. Я взрослая женщина, которая только что устроилась на работу, чтобы доказать себе, что может быть кем-то настоящим. И вот. Очередное испытание. В лице собственной мамы. Моя матушка всегда была деспотичной. Ее слово – закон, ее мнение – истина в последней инстанции. В детстве я думала, что все мамы такие: строгие, безапелляционные, не терпящие возражений. Она решала, во что мне одеваться, с кем дружить, какие книги читать. И если я осмеливалась возразить, в ее глазах вспыхивал тот самый холодный огонь, после которого лучше было заткнуться и кивать. Иначе – всё. Смертельная обида. Я любила ее. Как же не любить человека, который вкалывал на трех работах, чтобы мы с сестрой могли учиться в хорошей школе? Кто ночами сидел у моей кровати, когда я болела? Но эта любовь всегда была с привкусом страха. А когда я наконец съехала (а сделала я это очень быстро), мама нашла новый способ дергать за ниточки – ее здоровье. То давление скачет, то сердце шалит, то ноги отнимаются – всегда в самый неподходящий момент. Особенно когда я пытаюсь сказать «нет». И знаете, что самое мерзкое? Что я до сих пор ведусь на это. Потому что где-то глубоко внутри сидит тот самый испуганный ребенок, который верит, что если не подчиниться – мама будет страдать. Впрочем, мне уже сорок с лишним годочков. И мамины капризы всё реже задевают меня за живое. Что касается моей младшей сестры, Оли, то ей матушка попортила еще больше крови. Они долгое время жили вместе, мама тиранила Олю, запрещала ей общаться с мужчинами. Да она замуж вышла только под сорок лет! Но тоже, лет в тридцать пять, съехала из дома и разорвала с матерью любые контакты. Со мной Оля тоже общается редко, но не от обиды – просто мы слишком разные. В общем, матушка у нас специфическая. – Почему ты здесь? – стараюсь говорить спокойно. Мама подходит к окну, делает вид, что любуется пейзажем за стеклом. – Во-первых, ты меня давно не навещала. Я уж думала, ты меня забыла, совсем как твоя сестра. И это с моим-то давлением. Во-вторых, у меня ремонт. И я решила, что поживу у вас пару недель. Как чувствовала, что без меня вам не обойтись. В холодильнике шаром покати. Дочь удумала работать. Внучка хиреет. А глава семейства вообще сбежал. – Мама, прекрати драматизировать. Мы справимся. – Ага, вижу, как ты справляешься. Нет, чтоб наладить с мужем отношения. Так ты его выгнала. Мне больно. Но я не подаю вида. – Тимур ушел сам. Я не просила его уходить. – Сама отпустила его к любовнице, а теперь делаешь вид, что так и надо! – перебивает мама, размахивая руками, словно дирижируя оркестром моего провала. – Ну кто так поступает? Нормальные женщины держатся за мужей, а не выставляют их за дверь! Я сжимаю зубы. Знакомый сценарий. Всегда виновата я. В детстве – «сама виновата, что дразнили», в юности – «сама виновата, что парень ушел», теперь – «сама виновата, что муж завел любовницу, а ты его не удержала». Мама делает шаг ко мне. Её глаза – два холодных озера. В них нет сочувствия. – Ты всегда была эгоисткой, Кира. Думаешь только о себе. А кто подумает о Маше? Я неплохо разбираюсь в мужчинах. Тимур наверняка тоскует. Да, он ошибся, с кем не бывает. Просто скажи ему, что ты готова его простить. Все мужчины изменяют. Не делай из этого трагедии. Мысленно я издаю стон. Мама чем-то схожа с моей свекровью. Они обе меня недолюбливают. – Спасибо, я тебя услышала. Так вот, насчет твоего предложения остаться… – Ты всегда была слишком гордой, – мама пропускает мои слова мимо ушей. – Гордость не кормит. Была б умнее – не ходила бы на работу. А занималась бытом. А затем уходит на кухню, где демонстративно гремит посудой. Мое мнение по поводу её переезда маму слабо волнует. Я иду к Маше. Она сидит на кровати, уткнувшись в телефон. – Ты же знаешь бабушку, она не со зла… – Угу. – Она просто старается контролировать всё. Даже то, что не в её власти. – Она сказала, что я разжирела и скоро не вмещусь в дверной проем. – Не слушай её. Ты красивая. Ты умная. И ты очень-очень худая. А что насчет бабушки… Сейчас я попытаюсь убедить её вернуться домой. На кухне мама уже развила активную деятельность. Что-то кипит, скворчит, жарится. Первое, второе, салат, щедро заправленный майонезом. Еще вопрос, из-за кого мы с Машкой рискуем однажды не влезть в дверной проем. – Мам, так что насчет твоего ремонта, – застываю в дверях. – Как долго он будет? – Месяц. Ну, может, два. – Она пожимает плечами, будто речь идет не о ее вторжении в мою и без того трещащую по швам жизнь, а о планах на выходные. – Мама, ты не могла предупредить? Заранее. Последнее слово я прям-таки выделяю ироничной интонацией. – А что тут предупреждать? – она разводит руками. – Ты же моя дочь! Или теперь я у своей кровиночки и переночевать не могу? – Мам, ну давай не путать «переночевать» и «остаться на два месяца». Мама, не слушая меня, уже открывает холодильник, громко возмущаясь: – И что это за беспорядок? Ничего полезного! Ты что, ребенка фастфудом кормишь? Что это?! Йогурт! Покупной?! Я закрываю глаза. Ох, кто-нибудь, убейте меня. *** Мама не унимается даже во время ужина. Маша в знак протеста отказалась выходить из спальни, ибо «я всё равно жирная» – поэтому мне приходится отдуваться за двоих. Она методично, как дрель, вгрызается в моё терпение: – Ты думаешь, работа тебя спасет? Мужчины не любят независимых. Верни Тимура, пока не поздно. Свари ему борщ, надень что-то красивое… Если бы семейные проблемы решались борщом. Я ковыряю вилкой в салате. – А вот Маша, это как вообще, не выйти к столу. Она хоть уроки сделала? – У нее нет уроков, она в институте. – Ой, да какая разница, как это называется! – мама морщится. – В любом случае, ты развращаешь мне внучку. Что она увидит? Какую модель брака ты ей прививаешь? – Мам, давно ли ты стала знатоком крепких семейных отношений? – усмехаюсь я. – Как быстро от тебя мой папа усвистал? Вот что-что, а учить меня тонкостям брака, когда у самой этот самый брак не удался, не нужно. Я благодарна маме за то, что она воспитала нас одна, без помощи, без алиментов – но как-то странно слушать о том, какую модель брака я прививаю дочери. Какую-какую. Точно такую же, какую видела сама. Сестре она вообще запрещала с парнями встречаться, ибо все недостойные и плохие. Ну о чем тут говорить? Мама явно не эксперт в этой области. «Если это продолжится, – думаю, – я просто возьму и сниму квартиру для нас с Машей. Хотя бы на неделю. Хоть под мостом, лишь бы не слышать эти нравоучения». Да, у меня нет денег, а зарплата не покроет даже первый месяц аренды. Но плевать. Что-нибудь продам из украшений. Но тут оставаться – точно не вариант. Мама замирает, глаза сужаются в щёлочки. В воздухе пахнет грозой. Но тут раздаётся покашливание, и мы обе переводим взгляд на того, кто зашел в кухню. Тимур. Стоит на пороге с огромным букетом пионов – моих любимых. Улыбается так, будто между нами не было ни измен, ни ссор, ни съёмной квартиры. Как будто никуда и не уходил. Белая рубашка без единой складки. Гладко выбрит. Обалденно пахнет. – Ирина Петровна, добрый вечер! – целует маму в щёку, та застывает с открытым ртом. – Как настроение? Выглядите потрясающе. Знал бы, что вы к нам заглянете, купил бы два букета. Он вздыхает и качает головой, мол, как же я так опростоволосился. – Ты… ты же уехал… – выдавливает мама. – Ну да, уехал, а что такого? – Тимур поднимает брови, ставит цветы в вазу. – Я был в командировке. Вот, вернулся к моим девочкам. Он подмигивает мне, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. Мама мечется взглядом между нами. Я изображаю полное расслабление. – Но… Маша говорила… – Маша что-то сказала? – Тимур обращается ко мне, потому что дочери нет в кухне. – Я же предупреждал её, что улетаю на переговоры. Срочный проект. Ложь звучит так гладко, будто он репетировал её перед зеркалом. Я уверенно киваю, с трудом пряча усмешку. – Ну да, мы-то в курсе. Это мама что-то придумывает про твой уход. Мама хрипит как чайник на плите: – Какая командировка?! Маша сказала, что вы в шаге от развода! Кира, ты это тоже не отрицала! – Ты же знаешь, я не люблю с тобой спорить. – А цветы… – мама тычет пальцем в букет. – Я не могу просто так подарить любимой жене цветы? Он ведёт себя как актёр, получивший «Оскар» за роль идеального мужа. – Помоги мне достать вазу побольше, а то эта может опрокинуться, – говорю Тимуру и тащу его в коридор. Там хватаю за локоть и шиплю: – Ты что творишь?! – Спасаю тебя от мини-апокалипсиса, – шепчет он, и в его глазах мелькает прежний Тимур – тот, что когда-то смешил меня анекдотами до слёз. – Маша позвонила, сказала, что бабушка сходит с ума и планирует жить с вами, раз уж «папка вас всё равно бросил». – А потом что? Она же всё равно узнает правду. – Потом… – он пожимает плечами, внезапно становясь серьезным. – Потом разберёмся. Но сегодня давай просто поужинаем. И намекнем Ирине Петровне, что нам и без неё неплохо. Я не могу отвести взгляд от его глаз. Там – тень усталости, но больше – решимость. Тимур кладет ладонь мне на плечо. Это прикосновение такое родное. Теплое. Настоящее. – Как успехи на работе? – шепчет на ухо. Я молчу. В горле ком. – Пойдет. Нет желания обсуждать подробно, как обсудила бы раньше. Эмоционально и ярко описывала бы и начальницу, и коллег. А теперь… Да какая разница? Пойдет, и всё тут. Муж не лезет. К счастью. Вообще Тимур сегодня не просто нарушает правила приличия – он их откровенно топчет. С моей мамой у него всегда были теплые отношения. Он не одобрял её поведения, но никогда не лез, наоборот, улыбался, поддерживал. Меня в обиду не давал, но открыто в ссору не вступал. Короче говоря, идеальный зять, как с картинки. Сегодня же я наблюдаю, как он расхаживает по квартире в одних боксерах, нарочито ковыряясь в зубах зубочисткой. Его волосы торчат в разные стороны, будто он только что проснулся после недельного запоя. – Тимур, а где твои штаны? – спрашиваю я, притворяясь возмущенной, хотя внутри уже смеюсь. Потому что знаю: это спектакль для моей мамы. Тимур никогда бы не позволил себе ходить по квартире в одних труселях. А тут решил зажечь по полной программе. Забавно. – Я дома, можно и расслабиться, – отвечает он, разваливаясь на стуле в кухне и включая футбол на полную громкость. Футбол, который он даже не смотрит. Мама сидит там же, на кухне, скрежеща зубами так, будто перемалывает камни. Ее лицо – шедевр сдержанного негодования. Она не может сказать Тимуру ни слова, потому что он хозяин дома. – Ирина Петровна, вам не холодно? – озабоченно спрашивает он, доставая из холодильника пиво. – У нас тут сквозняк. Может, чайку горяченького? – Нет, спасибо, – сквозь зубы отвечает мама. – А то вдруг простудитесь, – продолжает Тимур, нарочито заботливо. – В вашем возрасте это чревато осложнениями. Я чуть не фыркаю. «В вашем возрасте» – звучит так, будто маме все девяносто. Когда футбол кончается, Тимур лениво переключает каналы, останавливается на каком-то ток-шоу, где две женщины орут друг на друга, и удовлетворенно кивает: – О, отлично. Люблю, когда люди выясняют отношения на всю страну. Мама встает и проходит мимо с таким видом, будто собирается казнить нас обоих, но вместо этого бормочет: – Пойду прилягу. Голова что-то болит. – Ага, конечно, отдыхайте, – весело отвечает Тимур и включает звук погромче. – Мы тут тихонечко посидим. Как только дверь в гостиную закрывается, я прикрываю лицо руками, чтобы не расхохотаться. – Ты монстр, – шепчу. – Эффективно, правда? – ухмыляется он. – Да уж. Тимур откладывает пульт, потягивается и вдруг спрашивает громко и очень невинно: – Кстати, Ирина Петровна, а надолго вы к нам? Завтра довезти вас до дома? Тишина. Потом мама выглядывает из гостиной и нерешительно произносит: – У меня ремонт в туалете… поэтому домой не получится… – Так что же вы сразу не сказали?! – восклицает Тимур. – Я сейчас же сниму вам гостиницу! На сколько? День? Два? Я мысленно усмехаюсь: «Почти. Два месяца». Но мама, как и ожидалось, не решается наглеть при Тимуре. – Нет-нет, что вы! – отвечает она, и в ее голосе впервые за вечер звучит неуверенность. – У меня же родня на севере города живет. Я просто заехала проведать вас, а завтра утром уезжаю. Не надо меня довозить. Такси вызову. – Ах, вот как, – кивает Тимур, притворяясь разочарованным. – Ну, если что, мы всегда рады вашему визиту! Вы же знаете! Я выдыхаю. Боже, как же приятно, когда в твоей команде есть такой мастер психологической войны. Позже, когда мама наконец закрывается в гостиной, я тоже ухожу в спальню. Медленно расстилаю кровать. Взбиваю подушки, как делала всегда. Тимур останавливается в дверях нашей спальни и в нерешительности смотрит на меня. – Эмм… – начинает он и чешет затылок. – Можно… ну, ты поняла. А то гостиная вроде как оккупирована. – Можно, – вздыхаю я. – Это и твоя спальня тоже. Он улыбается, но в его глазах – та же неловкость, что и у меня. Мы оба понимаем, что это ненадолго. Что завтра он снова уйдет в свою съемную квартиру, а я останусь одна в этой кровати, где мы столько лет спали вместе. Но сегодня… сегодня он остается. И это действительно странно. Тимур осторожно ложится на свою половину, поворачивается ко мне спиной. Я смотрю в потолок, слушаю его дыхание и думаю о том, как странно – быть такими близкими и такими далекими одновременно. – Спасибо, – тихо говорю я. – Не за что, – так же тихо отвечает он. И в этой тишине, между нами, снова возникает что-то неуловимое. Что-то, что не требует слов. «Завтра он уедет», – думаю и вдруг ловлю себя на странной мысли: может, стоит протянуть руку? Просто коснуться его пальцев. Но страх снова ошибиться оказывается сильнее.