Глава 19

Через минут тридцать заветная коробка с вкусно пахнущей пиццей шлёпается на стол. Мы едим прямо над бумажками, между расчётами и распечатками. Я краем глаза наблюдаю за мужем. За тем, как он откидывается назад в кресле. За тем, как смотрит на меня, будто не верит, что я действительно пришла и не собираюсь уходить. – Ну что, всё совсем плохо? – и ухмыляется. – У нас хороший бухгалтер, она прикрывает многие схемы, а сейчас согласилась всё очистить. – Ты своими словами прям-таки подзуживаешь меня заявить о тебе налоговой. – Я действительно не собираюсь больше изворачиваться. Тимур встаёт, медленно подходит. Останавливается в полушаге. Блеск в его глазах становится тёплым, мягким. Нежным. – Можно? – шепчет он. Я не отвечаю. Просто киваю. Он наклоняется, и наш поцелуй – такой же, каким был когда-то в молодости. Медленный, осторожный, тёплый. Без фейерверков. Но с тем самым ощущением восторга. Забавно, что второй раз уже целуемся мы после того, как речь заходит о пицце с ананасами. Это какая-то моя особая точка, что ли? Съехидничать я не успеваю. Потому что Тимур стоит так близко, что между нами почти нет воздуха. Я чувствую, как его рука медленно касается моей щеки – кончиками пальцев, едва уловимо. Движение осторожное, будто он проверяет: не исчезну ли я, стоит ему дотронуться сильнее. Я замираю, позволяя ему быть рядом. Его ладонь ложится мне на шею, обжигая кожу своим теплом. Наши взгляды скрещиваются, и в его глазах я вижу одновременно тревогу и надежду. Он медленно тянется ко мне, дыхание касается моих губ – горячее, сбивчивое. Со сладковатым привкусом. Когда наши губы наконец встречаются, поцелуй получается робким, почти невесомым. Словно хрупкий фарфор в руках, который страшно разбить. Но спустя секунду осторожность растворяется. Тимур углубляет поцелуй, нежно прижимая меня ближе. Его пальцы скользят вверх, зарываются в мои волосы. Мое сердце гулко бьётся в груди, дыхание становится всё более прерывистым. Я отвечаю ему, позволяя этому странному, почти забытому ощущению проснуться. Поцелуй становится медленным, но жадным – будто оба пытаемся запомнить каждый сантиметр друг друга. Вторая рука Тимура обнимает меня за талию, я невольно прижимаюсь к нему плотнее, чувствуя, как дрожит его грудь от сдержанного волнения. На короткий миг всё исчезает – только он и я. Мы снова вместе. Словно весь этот сложный, запутанный мир остался по ту сторону стеклянной двери офиса. Чертова пицца с ананасами! Только в прошлый раз ничем хорошим наша близость не кончилась. Может быть, именно поэтому Тимур отстраняется, не перешагнув черту. Мы еще некоторое время изучаем бумаги, едим пиццу, пьем чай. На часах – давно за полночь. – Если всё разгрести, ты понесешь огромные убытки, – резюмирую я. – Знаю. – Скорее всего фирме придется несладко, а значит, и нам с тобой – тоже. И ты готов? – Да. И… Кир. Я сделаю всё, чтобы вы с Машкой ни в чем не нуждались. Это хороший ответ. Меня он не устраивает. Я не боюсь возможных финансовых трудностей. Выплывали в молодости – выплывем и сейчас. В конце концов, продадим машины или картины, или драгоценности. Ох. Я уже думаю, как МЫ будем справляться с последствиями? Позже, Тимур отвозит меня домой. Молча. В машине играет музыка – какая-то старая мелодия из нашей юности. Я смотрю в окно, а он – на дорогу. Но между нами впервые за долгое время – не пустота. Что-то другое. Настоящее. И я не так сильно боюсь, что завтра всё рухнет. Потому что мы начали говорить правду. А значит – у нас есть шанс. Мои пальцы невольно сжимают ремень безопасности. Я чувствую взгляд моего мужа – короткий, украдкой, как будто он ловит каждую возможность убедиться: я всё ещё рядом. В груди тепло. Легкая дрожь подступает к горлу – не от страха, от странной, нежной уязвимости. После всего, что было, мне непривычно снова сидеть с ним в одной машине, слушать музыку, ловить его взгляды. Тимур паркуется возле дома, заглушает двигатель, но не спешит выходить. Несколько секунд сидит, собираясь с духом. Потом поворачивает ко мне голову, чуть наклоняется вперёд. Его голос звучит глухо, но очень искренне: – Я могу… вернуться домой сегодня? Я слегка морщусь, чуть пожимаю плечами: – Что за странный вопрос? Ты же вчера спал дома. Он качает головой и тихо, почти шёпотом добавляет: – Я имею в виду – по-настоящему вернуться. Я долго смотрю ему в глаза. Внутри всё сжимается – от его слов, от этой открытой, уязвимой просьбы. А потом просто выдыхаю: – Давай попробуем. Тимур улыбается. Мы поднимаемся в квартиру. Всё кажется до боли знакомым – те же стены, та же лампа в прихожей, коврик, за который вечно цепляются мои каблуки. Но воздух другой. И мы тоже другие. Тимур снимает куртку. Я вижу, как он сдерживает желание подойти ко мне ближе. Его руки нервно засовываются в карманы брюк. – Чай? – спрашиваю я, чтобы хоть как-то заполнить тишину. Он кивает. Хотя за вечер мы выпили, наверное, сотню кружек этого самого чая. Еще немного, и он из ушей польется. Да и время такое позднее, что еще чуть-чуть, и рассветет. Но какая нам разница. Пусть так. Тимур наблюдает, как я расставляю кружки, как сыплю заварку. – Если тебе нужно время, – наконец произносит он , – я подожду. Я буду очень терпелив, Кира. Но мне важно оставаться здесь. С тобой. Я готов пойти к психологам или кому угодно. Я готов закрыть фирму. Только чтобы ты вновь научилась мне доверять. Мне были нужны эти слова. Необходимы как воздух. Его готовность, его решимость. Другое дело – перейдут ли они в действия. Но посмотрим. Главное – начать. Мы быстро расправляемся с чаем. По правде, никто его особо и не хотел. Тимур уходит спать первым. Когда захожу в спальню, он уже лежит под одеялом – на своей половине, не двигаясь, как вкопанный. Я ложусь рядом. Несколько секунд мы лежим в полной тишине. Наше дыхание синхронное, почти в унисон. Через какое-то время он осторожно тянется рукой и касается моей кисти. Его пальцы дотрагиваются до моих очень легко, едва уловимо. Я не убираю руку. Он чуть крепче сжимает мои пальцы. – Спасибо, – шепчет в темноте. И мы лежим так – просто держась за руки. Ни объятий, ни спешки. Просто касаясь друг друга. Привыкая быть снова рядом. Начинаем с малого. С прикосновения. *** Тимур Тут так тихо и темно. Так привычно. Нет никаких лишних звуков. Только ее дыхание – ровное, спокойное, как всегда, когда она крепко спит. Я лежу на спине, не шевелюсь, боюсь разбудить. Но не сплю. Не могу уснуть. Не могу поверить, что я всё ещё здесь. Что мне позволено быть рядом. Что я не изгнан окончательно и бесповоротно. Раньше я думал, что знаю, что такое страх. Боялся провалить проект, боялся не вытянуть платежи, боялся потерять статус, деньги, лицо. Но сейчас, когда она здесь, рядом, а я чувствую, как хрупко все это – наш мир, наша семья – я понимаю: вот он, настоящий ужас. Не перед потерей чего-то внешнего. А перед тем, что внутри можно разрушить одним глупым, подлым, эгоистичным решением. До какого маразма я докатился. Каким ослепшим идиотом стал. Когда всё пошло не так? Когда я впервые почувствовал, что мне «мало»? Когда стал искать вовне то, что всегда было у меня под боком? Я смотрю в потолок и вспоминаю Катю. Как мы начали с ней сближаться? На каком-то корпоративе. Она смеялась слишком громко, касалась моего плеча, когда шутила, наливала мне вина, хотя я не просил. Молодая. Доступная. И я – старый дурак, который вдруг почувствовал, что еще на что-то способен. И мне это понравилось. Девушки досаждали мне и раньше, но я находил в себе силы отказать им. А с Катей… С Катей не смог. Захотелось попробовать большего. Она смеялась над моими шутками, хлопала ресницами, крутила локон на пальце и клала руку поверх моей – вот так просто. Мне показалось, что с ней я снова помолодел. Что всё еще могу кому-то понравиться. Что я не потерял себя под прессом быта. И самое подлое – я ведь почти сразу понял, что Катя – не то. Что это лишь вспышка. Ошибка. Но продолжил с ней спать. Я не оправдываюсь. Кризис среднего возраста? Наверное. У каждого есть выбор. Я выбрал слабость. Выбрал предать свою семью ради случайной интрижки. А потом, когда Кира всё узнала, когда она начала отдаляться, когда начала встречаться с тем… Артемом (даже имя его режет, будто ржавый гвоздь под кожу), во мне вскипело что-то дикое. Ревность. Ярость. «Как она смеет?!» – рассвирепел я. Ирония в том, что я – последний, кто имел право злиться. Но я злился. Так сильно, что сам себе стал противен. И решил: нам лучше порознь. Кажется, наша семья не справляется. Я предаю, в ответ Кира пытается мстить. Какой смысл сохранять такой брак? Какой пример мы дадим собственной дочери? Я чувствовал себя пойманным, разоблаченным. И вместо того чтобы встать на колени и умолять о прощении – я обвинил её. Сделал вид, что устал. Что нам надо отдохнуть друг от друга. Что «так будет лучше». Ложь. Всё это была ложь. Эти дни… в пустой квартире. Это было изгнание. Я сам себя сослал – в одиночество, в бессонницу, в сожаление. И тогда я понял, как ошибался. Как я вообще допустил, чтобы между нами появилась трещина?! А потом она… Небеса, она поехала удалять документы ради меня. Даже когда я был последним подлецом, она все еще пыталась меня спасти. Спасти мою фирму. Мою репутацию. Я не заслуживаю её. Но, если есть хоть один шанс… хоть один… Я осторожно поворачиваюсь на бок, смотрю на нее сквозь мрак ночи. Тени ресниц на щеках, чуть приоткрытый рот, одна рука под подушкой – спит, как ребенок. Моя Кира. Та самая, которая когда-то в институте сказала мне: «Если ты сейчас не уберешь свою ногу с моей сумки, я тебя прибью». Та самая, которая тяжело рожала Машку, а потом долго восстанавливалась. Которая ни разу не упрекнула меня ни в чем. Которая больше двадцати лет была мне товарищем и любовью всей жизни. Я не стану ей обещать, что изменюсь в одночасье. Не стану клясться на чем угодно – клятвы ничего не стоят. Я докажу. Каждым своим поступком. Касаюсь ее руки. – Я сделаю всё, чтобы ты никогда не захотела уйти, – шепчу в темноту. Я запишусь к психологу. Сам. Без ее просьб. Потому что если уж я готов продать всю фирму, лишь бы она не почувствовала дискомфорта, то и с собственной дурью справлюсь. Я закрываю глаза. «Не уйдешь, – мысленно говорю я ей. – Я больше не отпущу». Я вижу, как она снова становится собой. Женщиной, за которую я когда-то был готов драться со всем миром. И снова готов. Даже если придётся биться с её кавалерами. А они будут, я знаю. Неудивительно. Она красивая. Умная. С характером. Теперь ещё и работающая. Я не прошу забыть. Но прошу поверить. Хотя бы на чуть-чуть. Я научусь снова быть для неё тем, кем был в начале. Тем, кто приносил кофе в постель. Кто знал, как она любит клубнику и как не терпит сахар в кофе. И если какой-нибудь Артем (или Вася, или Петя) посмотрит на нее слишком откровенно – я не стану обвинять её, не стану ревновать. Я просто буду рядом. Я через всё пройду. Только бы она снова была со мной. *** Я просыпаюсь раньше него. Сквозь шторы пробиваются первые лучи утреннего солнца, мягко окрашивая комнату в тёплые золотистые оттенки. Воздух в спальне свежий. Весь мир спит. Тимур лежит рядом. Его лицо спокойное, дыхание ровное. Он выглядит младше, чем обычно – без привычной напряжённой маски. Рука по-прежнему лежит поверх моей. Даже во сне он держит меня, будто боится снова потерять. Я робко поворачиваю голову, разглядываю его профиль, вглядываюсь в каждую черту. Эти черты я знаю наизусть – но сейчас, после всего, они как будто чуть другие. Ближе. Теплее. В груди щемит странное чувство. Здесь ещё так много боли. Столько обид. Столько всего надо разгрести и проговорить. Но в этом утре есть надежда. Пусть хрупкая, как утренняя паутинка на ветру. Но живая. – Могу забрать тебя сегодня, – говорит Тимур позже, быстро поедая кашу и запивая её чаем. Я морщусь. Надо сказать ему, на кого я работаю. Но пока – не могу. Ещё не разобралась в своих мыслях. За ночь идея напроситься к нему бухгалтером лишь укрепилась. Да, мне бы подтянуть знания. Курсы вот-вот начнутся. Но я хотела бы контролировать финансовые дела, а не быть сторонним наблюдателем. Ладно, если за день не перегорю – предложу ему хотя бы попробовать. – Я скорее всего задержусь, после проверки много работы. – Ладно, – кивает Тимур. – Тогда я побежал. Люблю. Не отвечаю. Но мысленно произношу: «Я тоже». Муж уезжает на работу, я по-быстрому загружаю посудомоечную машину. Машка почти убежала в институт, но трижды возвращается то за конспектом, то за зарядкой, то за губной помадой. И тут – раздается звонок в дверь. – Я открою, ма! – кричит дочь. Я машинально угукаю, не отрывая взгляда от кружки. Странно только, кому в такую рань понадобилось идти. Но, может, соседка – она у нас дама активная, способна и на рассвете ввалиться, если какая идея в голову взбредет. А может, какой-то курьер. Правда, я ничего не заказывала. Но стоило услышать тонкий, обволакивающе-сладкий голос за дверью, как в груди неприятно кольнуло. – Доброе утро, Машуль, – растянуто поет Катя. – Что-то мы давно с тобой не виделись. Я соскучилась. – Не могу сказать того же, – сухо отзывается Маша, не приглашая её внутрь. – Чего вам надо? О, она называет любовницу моего мужа на «вы»? Занятно. Я даже хмыкаю, не сдерживая реакции. Выхожу в коридор и с укором смотрю на женщину, которая едва всё не разрушила. – Чем обязаны? – спрашиваю негромко. – Да просто поговорить хотела. Может, позовете Тимура? – Катя кокетливо заглядывает в коридор, словно ищет глазами моего мужа. – Я ведь долгое время была ему… близким человеком. – Мы в курсе, – с легким ядом в голосе отвечаю. – Очень «близким». Даже слишком. Это вся наша семья прекрасно запомнила. Катя чуть щурится, но сохраняет хищную улыбку: – Знаешь, Кира, как бы ты ни злилась, твой муж меня любит. Ему тяжело притворяться перед вами. Но поверьте – между нами было настоящее чувство. Он не сможет без меня долго. Маша широко улыбается, почти насмешливо: – Верю, у вас было настоящее чувство. После таких чувств обычно в кожвендиспансере лечатся от хламидий. Улыбка Кати чуть дрожит. – Ты ещё молода, чтобы понимать, как устроены взрослые отношения. – А ты уже стара, чтобы не сообразить, что тебя сюда не звали, – парирует Маша. Катя явно пытается удержать лицо. – Маш, мы ведь были так близки. Ты рассказывала мне о Марке. Ты говорила, что твоя мама тебя совсем не понимает. Помнишь, ты жаловалась мне на неё? Она пытается кольнуть меня ошибками вчерашнего подростка? Не позволю. – Катя, насколько я помню, мой муж тебя уволил, – подаю я голос. – Разве нет? Вот он. Момент истины. Если она сейчас скажет: «В смысле, уволил? Вообще-то нет», – значит, Тимур врал и не собирается говорить правду. Но девушка мрачнеет. – Это сокращение, оно… из-за рабочих разногласий. Рано или поздно он всё сам поймет и вернется. – Ну так подождите этого «поздно» где-нибудь в другом месте, – ехидно отзывается Маша. – А пока – дверь вот тут. Вон туда. До свидания. Катя открывает рот, чтобы что-то ответить, но Маша её опережает: – А вообще… знаешь что? Иди к черту. Как я могла считать тебя подругой. Ты же змея. Дверь хлопает перед самым носом Кати. Затем Маша поворачивается ко мне и вздыхает: – Ма, как ты думаешь, она скоро свалит? А то я в институт опаздываю. Я смотрю на нее, и у меня непроизвольно дергаются губы – гордость за свою девочку пересиливает раздражение от визита этой гадюки. – Если что, возьми огнетушитель, в кладовке стоял один. Обдашь Катю пеной – уйдет быстрее. И моя дочь начинает смеяться во весь голос. *** Я прихожу на работу с выражением лица «я взрослая женщина, у меня всё под контролем». Волосы уложены, на губах – неяркая помада, в руке – крепкий кофе. Потому что взрослые, самостоятельные женщины пьют только американо. Серьёзные женщины пьют горькую жижу, стиснув зубы, и делают вид, что им нравится. В общей столовой уже шумно. Кто-то гремит чашками, кто-то обсуждает вчерашнюю серию сериала, кто-то демонстративно смеётся над чьей-то шуткой. Я прохожу мимо, отсалютовав стаканом. Кофе, конечно, отвратительный. Туда бы сливок налить да побольше. С утра многие раскачиваются именно здесь, в столовой, за завтраком и общением. Но мне, если честно, вся эта «движуха» не особо нравится. Поэтому захожу в наш кабинет. Я не настолько энергична по утрам, чтобы с кем-то общаться. Здороваюсь с моими тетушками. – Ну что, привыкаешь? – спрашивает Наталья Сергеевна, бросая на меня взгляд, в котором, к моему удивлению, нет ни злости, ни презрения. – Привыкаю, – улыбаюсь я. – Всё не так страшно, как казалось. Ольга Петровна молчит. Натягивает на себя улыбку, в которой больше кислоты, чем теплоты. Но мне откровенно плевать. Кофе выпит. Бумаги ждут. Я сажусь за рабочее место и снова зарываюсь в документы. И, что забавно, мне даже нравится. Вникать в схемы, находить неточности, разбираться – кто, где, сколько. Всё чётко. Всё понятно. Почти медитативно. В перерывах между основной работой я перебираю папки по фирме Тимура, сверяю с базой – и всё чисто. Никаких явных нарушений. Всё прозрачно, официально, подписано и согласовано. Всё не так и плохо. Я-то думала, найду какую-нибудь «бомбу замедленного действия», которая испортит нам жизнь. А тут и придраться не к чему. Он много наделал ошибок, но хотя бы тайных. И вот когда я почти влюбляюсь в свою рутину, к нам влетает секретарь Маргариты: – Девочки, совещание. Срочно. Слово «девочки» звучит как приговор. Мы идём строем, как три овечки на заклание. Маргарита сидит у себя, как всегда – прямая, в своём роскошном кресле, с таким выражением лица, будто мы все ей изрядно надоели. – Садитесь, – бросает она, даже не глядя. – Со всеми этими проверками мы совсем забыли о текучке. Надо ее разобрать. Мы садимся. – Отчёт за квартал – полный провал, – начинает она. – Кто этим занимался? Наталья Сергеевна? – Я… – начинает та. – Не оправдывайтесь, – Маргарита закатывает глаза. – Это даже не уровень студента-первокурсника! Это позор! Вы вообще думаете, когда работаете? Или ваш мозг уже атрофировался от возраста? Вон, Кира Эдуардовна просидела в декрете до пенсии и то написала бы лучше. Я изгибаю бровь. Интересное начало. С каких пор начальник может оскорблять подчиненных? Наталья Сергеевна краснеет. – Мы совершенно выбиваемся из всех графиков. Потому я перераспределила работу с новыми сроками. Дел много. Времени мало. – Она говорит с нажимом, как будто хочет вдавить каждое слово в наш мозг. Задачи летят в нас нескончаемым потоком. Наталья Сергеевна кивает, Ольга Петровна записывает, я стараюсь вникать. По всему получается, что ближайший месяц ночевать придется в офисе. Работы столько – даже у меня, – что с ней не справиться за нормальный рабочий день. – Вопросы? – спрашивает Маргарита, закончив с поручениями. Мои тетушки отрицательно мотают головами. А я поднимаю руку. Как школьница. На сей раз Маргарита не затыкает меня (видимо, помнит вчерашний день), а позволяет высказаться. – Хотела бы уточнить: у нас будут переработки? Они оплачиваемые? – Кира Эдуардовна, – Маргарита нажимает на моё отчество голосом. – Вы вольны уходить в конце рабочего дня. Мне всё равно. Но – задачи должны быть выполнены в срок. – Их невозможно выполнить в установленные сроки, – вновь влезаю я. – Вы и сами это знаете. Поэтому повторю свой вопрос: переработки будут оплачены? Маргарита улыбается. – О, какая принципиальность! – она хлопает в ладоши. – Может, вам ещё печеньки принести и плед, чтобы не замёрзли долгими вечерами? Вы здесь, чтобы работать. А если не нравится – дверь там! Кира Эдуардовна, что-то я устала ежедневно ходить вокруг вас кругами. Слишком много чести. Если вы не против, я продолжу. И в этот момент я понимаю: всё. Хватит. Мне больше не хочется тут быть. Нет, правда. Вчера мне казалось, что здесь есть ради чего держаться – загадка Тимура, интерес к работе, попытка доказать себе, что я ещё чего-то стою. А сейчас… всё. Пусто. Я не готова терпеть унижения этой взбалмошной женщины и покорно кивать на её вопли. Пусть найдет других собачек для битья. Спасибо Жене, что замолвила за меня словечко – но я, пожалуй, лучше поищу другое место. Да, это неправильно по отношению к моей подруге. Но, с другой стороны, мне теперь до конца своих дней унижаться перед начальницей? Она же форменная хамка. У которой планы меняются триста раз на неделе. То одни задачи были, то другие. Теперь вон третьи, да ещё в таком объеме, который живому человеку не осилит. Пока Маргарита отчитывает нас за проверку, я достаю чистый лист бумаги из папки, с которой пришла. И пишу заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию. Спокойно. Без эмоций. Кладу его перед Маргаритой. Она поднимает глаза и язвительно уточняет: – Вы серьёзно? – Абсолютно, – отвечаю. – Хорошо. Тогда без отработки. У вас испытательный срок. В её глазах читается: «Убирайся отсюда». Что ж, рада исполнить ее желание. Я выхожу из кабинета, будто только что сбросила с плеч мешок картошки. Всё. Конец. Свобода. Я больше не должна выслушивать ядовитые замечания. Не должна играть по чужим правилам. Мне все-таки сорок пять лет. Не маленькая девочка. Могу выбирать, где и на кого работать. Это в двадцать лет я носилась за директором как верная собачонка и боялась слово поперек сказать. А сейчас – да плевать. Найдется и другая работа. *** Я еду домой и чувствую странное облегчение. Как будто скинула тяжелый рюкзак, который тащила слишком долго. Всего-то неделя работы, а по ощущениям окунулась в болото и застряла там навечно. Телефон вибрирует – Женя. Я вздыхаю и отвечаю по громкой связи, чтобы не отвлекаться от вождения. – Ты вообще в своем уме?! – ее голос звучит так, будто она вот-вот прожжет дырку в динамике. – Маргарита только что мне позвонила! Что за цирк, Кира? Я тебя туда устраивала, а ты в первый же конфликт – заявление на стол?! – Не в первый же, – поправляю я. – Маргарита имеет удивительный подход к управлению подчиненными. Угрозами, хамством и унижением. А потом, если ты ее спасешь из какой-нибудь задницы типа проверки, она скажет: «Ой, ну у меня такой характер, прости». Я оказалась не готова на это смотреть. Женя отвечает уже спокойнее. Видимо, выплеснула первую эмоцию и утихла. – Да ладно, все через это проходят. Работа есть работа. Начальники всегда самодуры. – В двадцать – да, проходят. Потому что боятся, что их выгонят, и больше никуда не возьмут. А в сорок пять я уже знаю: мир не рухнет, если я скажу «нет». Жень, прости, я тебя подвела. Но ты можешь спокойно говорить Маргарите и её мужу, что я просто импульсивная и взбалмошная. Мне плевать. – Да мне-то какая разница. Я ж просто предложила твою кандидатуру. Они согласились. Не подошла им – это не моя вина. Я угрызений совести испытывать не собираюсь. По правде, начни она мне хамить – я бы её вообще лесом послала. – Спасибо тебе. – И что, опять пойдешь в домохозяйки? – я слышу, как она цокает языком. – Нет, хватит с меня висеть на шее у мужа, – отвечаю твердо. – Думаю для начала пойти работать к Тимуру. Ему не помешает кто-то с бухгалтерскими знаниями и трезвой оценкой. Раньше я хорошо разбиралась во всем этом. Курсы начинаются в понедельник. Думаю, я не растратила все свои навыки. По крайней мере, у Маргариты в офисе быстро вспомнила основное. На том конце провода – пауза. Потом Женя вздыхает: – Решение интересное. Но, думаю, это добавит проблем при разводе. И тут я произношу то, что даже сама от себя не ожидала: – Я не знаю, хочу ли развестись. – Ты… серьезно? После всего, что было? Нет-нет, ты помнишь, я только за! Я тебе сама об этом и говорила. Но ты же так бурно отреагировала и… Ты же хотела уйти?.. Я смотрю на свои руки, сжимающие руль. Да, после всего. После измен, после лжи, после боли. Но также – после двадцати с лишним лет жизни вместе. После тысяч смешных моментов, после поддержки, после того, как он ночами сидел у кровати Маши, когда та болела. После того, как вчера он смотрел на меня так, будто я – единственный свет в его темноте. – Я не знаю, – повторяю я. – Но я готова попробовать. Если он – тоже. Будет сложно, это понятно. Но вдруг у нас получится? Женя молчит еще секунду, потом вздыхает: – Ну… тогда удачи. Это хорошее решение. Тем более Тимур – это не мой Коля. Он хотя бы пытается измениться, а не ездит по бабам и дальше. Так, я не жалуюсь, если что! Сама знаешь, ему перепихон – мне в качестве извинений сумочки. Я смеюсь над её шуткой (хоть и чувствую, что она выстраданная), и напряжение немного спадает. …В квартире пахнет жареной картошкой. Тимур стоит на кухне в моем фартуке и что-то энергично помешивает на сковороде. Маша сидит за столом, уткнувшись в телефон, но при моем появлении поднимает голову. – Ма! Ты что с работы так рано? Папа вон тоже сегодня взял выходной! Сказал, что приготовит мне обед. Прикинь? Чего это на вас напало? – Я уволилась, – бросаю сумку на стул и иду к раковине мыть руки. Тимур резко оборачивается, ложка замирает в воздухе: – Что? – Уволилась. Надоело. – Пожимаю плечами, будто речь идет о просроченном йогурте, а не о работе, которую так жаждала. – Но… почему? – он выглядит искренне ошарашенным. – Потому что в сорок пять лет я наконец-то поняла, что мое самоуважение дороже зарплаты, – говорю, беря со стола ломтик огурца. – А еще потому что у меня есть предложение получше. – Какое? – Маша откладывает телефон, глаза горят любопытством. Я смотрю на Тимура: – Тебе не кажется, что твоей фирме нужен толковый бухгалтер? Желательно – с личной заинтересованностью в успехе компании? Он открывает рот, закрывает. Потом медленно ставит ложку на стол. – Ты… серьезно? – Абсолютно. Я уже разбирала твои документы – там есть над чем поработать. Но если ты готов к тому, что я буду копать глубоко и спрашивать жестко… то да, я согласна. Мой муж закусывает губу. – Ты уверена? – спрашивает он тихо. – Это… может быть сложно. Для нас обоих. – Я знаю, – киваю я. – Но, кажется, мы уже прошли точку невозврата. Маша смотрит то на меня, то на Тимура, потом качает головой: – Ой, вы оба такие драматичные. Пап, просто скажи «да» и накорми нас уже, а? Тимур берет мою руку, слегка сжимает пальцы. – Тогда… добро пожаловать в команду, – говорит он. – Зарплата – по рыночным ставкам. И никаких скидок за доступ к телу. – О, – поднимаю бровь. – А я рассчитывала на бонусы. – Ма-а-ам! – стонет Маша, затыкая уши. – Фу, не хочу этого слушать! Тимур смеется, и в этом смехе – что-то такое, чего я не слышала давно. Легкость. Я смотрю на них – на свою семью. На этот странный, неправильный, но наш мир. И понимаю: я не знаю, что будет завтра. Не знаю, получится ли у нас всё починить. Не знаю, справлюсь ли я с тем, что взвалила на себя. Но я готова попробовать. А картошка, кстати, у него получается отлично. И этот день мы проводим как большая дружная семья. *** Поздно вечером, когда весь дом затих, Маша осторожно заглядывает ко мне в спальню. На её лице – не привычная колючесть, не ирония, а что-то тёплое, чуть смущённое. Я откладываю книгу и приглашаю её жестом войти. – Ма, – она садится на край кровати, смотрит на свои руки. – Я хотела кое-что сказать. Я молчу, даю ей время собраться с духом. Чутье подсказывает: не нужно ее торопить. – Я… наверное, была к тебе несправедлива в последнее время. Всё ворчала, обижалась. А ты… ты ведь все это время просто пыталась удержать нашу семью на плаву. Бороться за папу, за нас. А я думала, что ты просто слабая, глупая, скучная, вечно в уборке своей и готовке… Я хмыкаю, но не перебиваю. В горле подступает странный теплый комок. Казалось бы, меня только что назвали унылой домохозяйкой, но почему-то внутри теплеет. Маша продолжает, теперь уже не глядя на меня: – А ты совсем не слабая. Наоборот. Я сегодня поняла, какая ты сильная… – она чуть усмехается, вспоминая утреннюю сцену. – И как ты выдержала всё это. С этим папиным… романом. С этой змеёй-Катя. И ведь при этом ты осталась такой… – она поднимает на меня глаза, – …доброй. Я чувствую, как сердце туго сжимается от её слов. – Спасибо, Машуль. Она с трудом усмехается: – Я больше не считаю тебя старой клушей. Честно. У меня самая крутая мама. Я горжусь тобой. Мы обе улыбаемся. И вдруг, посерьёзнев, Маша добавляет: – Мам… если ты вдруг решишь уйти от папы… Ну, если всё-таки захочешь начать с чистого листа, я ни слова не скажу. Я всё пойму. Я останусь с тобой. Всегда. Я смотрю на неё, и внутри всё наполняется каким-то тихим счастьем. Моё большое, упрямое, гордое счастье, моя маленькая девчонка, наконец, меня понимает. Я глажу её по щеке и только думаю про себя: «Проблема в том, что я не хочу». *** Тимур Темнота спальни мягкая, как бархат, и только лунный свет струится сквозь шторы, очерчивая контуры ее тела. Кира лежит рядом, ее дыхание ровное, но я знаю – она не спит. Слишком хорошо выучил её за последние двадцать с лишним лет. Даже интонацию дыхания чувствую. Я поглаживаю её по руке. – Не спишь? – Мой голос звучит глухо, почти шёпотом. Она поворачивается ко мне, и в полумраке я вижу ее глаза – тёмные, глубокие как ночное небо. Самые прекрасные глаза на свете. Глаза женщины, которую я едва не потерял. Придурок. – Нет. Мы смотрим друг на друга, и между нами – целая вселенная невысказанного. Страх. Надежда. Вера в лучшее. Я никогда не хотел, чтобы Кира работала со мной. Раньше мы обсуждали с ней мои дела, но это одно; а повесить ответственность – совсем иное. Но этим вечером мы всё обсудили. Кира пообещала быть беспристрастна. – Разумеется, мне еще многое надо подтянуть, – сказала она чуть позже. – Поэтому сразу начать я не смогу. Но это не значит, что ты можешь ничего не делать, пока я учусь на курсах и вспоминаю всю бухгалтерскую кухню. – Кира, я обещал разобраться со своими ошибками – я разберусь. И доложу тебе о каждом шаге, – ответил ей тогда. Сейчас я медленно провожу пальцами по ее запястью, чувствуя под кожей пульс. Быстрый. Неровный. Как у меня самого. – Я боюсь, – вдруг говорит она. – Чего? – Что мы опять всё испортим. Я притягиваю ее ближе, и она не сопротивляется. Ее тело теплое, знакомое, но сейчас оно кажется новым – будто я касаюсь ее впервые. – Ничего не испортим, – шепчу я, целуя ее ладонь. – Потому что теперь я буду тебя беречь. Она вздыхает, ее дыхание дрожит. Я чувствую, как ее грудь прижимается к моей, как учащается сердцебиение. Я целую ее. Медленно, глубоко, как будто хочу вдохнуть в себя каждый ее вздох. Ее губы мягкие, сладкие, и она отвечает мне с той же страстью, сжимая пальцами мои волосы. Руки моей жены скользят под мою футболку, горячие ладони на моей коже. – Докажи, – шепчет она. Я сбрасываю футболку, чувствуя, как ее пальцы исследуют мое тело – медленно, будто заново запоминая каждый выступ. Я делаю то же самое, снимая с нее шелковую ночнушку, и она помогает мне, приподнимаясь. Лунный свет ласкает ее кожу, и я замираю, пораженный. – Ты так красива… – слова вырываются сами. – Как я мог забыть, насколько ты красивая, Кира… Она краснеет, но не отворачивается. Я опускаю голову, целую ее ключицу, спускаюсь ниже, чувствуя, как она выгибается под моими губами. Ее тело помнит меня – и откликается мгновенно. Я знаю ее наизусть, знаю, как она любит, когда я касаюсь ее вот так – медленно, но уверенно. Ее стоны тихие, сдавленные. Такие желанные. Я целую ее бесконечно долго, чувствуя, как ее тело подрагивает под моими губами. – Теперь ты, – говорит она, толкая меня на спину. Я закрываю глаза, стискиваю зубы, но не могу сдержать стон. – Кира… Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю, – отвечает коротко, но этого достаточно, чтобы ненадолго успокоиться. Пока она меня любит – у нас есть шанс всё исправить. Затем она целует меня, и я чувствую на своих губах что-то соленое – слезы. – Ты уверена, что не хочешь разводиться? – спрашиваю я негромко. Она смахивает слезинку и смеется. – Пока что – нет. Я тоже смеюсь и прижимаю ее к себе. – Меня устраивает этот ответ. Кира засыпает первой, ее дыхание выравнивается, рука лежит на моей груди. Я лежу, смотрю на нее и думаю: «Я больше не облажаюсь».