Глава 9

Маша сбежала к своему ненаглядному Марку, а я наконец-то оторвалась от ноутбука и занялась уборкой. За последние дни квартира захирела. Я, конечно, всё ещё считаю, что хватит быть бесплатной уборщицей для семьи, но какой-то порядок поддерживать надо. Мне самой некомфортно, когда вещи валяются повсюду. После легкой уборки я решила, что самое время поотмокать в ванной. Всё-таки мне нравится новая Кира. Она думает о себе, любимой, а не только о домашнем уюте. Я лежу в пушистой пене, закрыв глаза, и слышу, как ключ поворачивается в замке. Маша? Нет, шаги не её. Шорохи не ее. Дочка у нас громкая, шумная. Она пыхтит, скидывает обувь, ворчит себе что-то под нос, а в наушниках долбит музыка так, что слышно на всю квартиру. Но сейчас тихо. Значит… Неужели мой муж пришел домой раньше семи? Неожиданно. – Кир, ты дома? – голос Тимура звучит из прихожей непривычно живо. Я не отвечаю, но прислушиваюсь. Шуршание пакетов, стук банок о столешницу на кухне, лёгкий скрип холодильника, когда его дверцу открывают слишком резко. Он что, собрался готовить? Полежав ещё немного в ванной, я выхожу и не застаю мужа в спальне или кабинете. Мои подозрения всё усиливаются. Выглядываю в кухню. Тимур стоит у плиты в мятой рубашке, закатанной до локтей. На столе – хаотично нарезанные овощи, рассыпанный рис и что-то подгорающее в сковороде. Я на десять минут отвлеклась! Когда он успел что-то спалить?! – Что это? – не выдерживаю и произношу со святым ужасом в голосе. Он оборачивается, и в его глазах – та самая искра, которую я не видела годами. Та, что была, когда мы в молодости пытались приготовить ужин на газовой конфорке и чуть не устроили пожар. – Паэлья, – гордо объявляет он. – Ну, типа того. Подхожу ближе, заглядываю в сковороду. – Тимур, это же рис с… чем? – С креветками, мидиями и… – он делает паузу, – …кажется, я переборщил с паприкой. – Ты добавил всю паприку? – Ну, она же лежала в этом маленьком пакетике! Думал, так надо. Смеюсь. Не потому что смешно, а потому что вдруг узнаю его. Не того Тимура, что последние годы только работал и отмахивался от семейных ужинов, а того – моего, настоящего, который готов закатать рукава и сделать что-то ради меня. Ради нас. Маше тоже предстоит есть это гастрономическое безобразие. – Помнишь, как мы в первый раз готовили вместе? – говорю, отодвигая его от плиты и пытаясь спасти хотя бы что-то от паэльи. – Ты тогда перепутал сахар с солью в пироге. – А ты сказала, что это «очень оригинально», и съела кусок, – он ухмыляется. – Потом три дня пила воду литрами. – Зато теперь у нас есть ещё одна семейная история. Оставим её для потомков. Наши взгляды встречаются, и на секунду всё становится проще. Как будто между нами нет ни Кати, ни лжи, ни отчуждения. Как будто мы снова те двое, которые свято верят, что любовь – это не только страсть, но и вот это вот всё: сожжённые ужины, глупые шутки, привычка прощать мелкие ошибки. Тимур тянется и заправляет влажную прядь моих волос за ухо. Его пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно. Внутри меня что-то сжимается. Становится больно и сладко одновременно. – Прости, – тихо говорит он. Я замираю. Это «прости» висит в воздухе, тяжёлое, громоздкое. Он может иметь в виду испорченный ужин. Или что-то большее. – За паэлью? – осторожно уточняю. Он качает головой, но не продолжает. И я не спрашиваю. Потому что боюсь услышать ответ. Потому что впервые за долгое время мне хочется верить, что у нас ещё есть шанс. – Ладно, – вздыхаю, отодвигая сковороду. – Закажем пиццу? – С ананасами? – он делает то самое лицо, как раньше, когда дразнил меня за гастрономические пристрастия. – Разумеется. Попробуешь заказать без ананасов – выброшу тебя вместе с твоей «паэльей» на помойку. Он смеётся, и я вдруг понимаю: вот он – момент, когда можно либо шагнуть назад, в привычные обиды, либо… Раздаётся звук сообщения на его телефоне. Он машинально достаёт его, экран вспыхивает. Я вижу имя «Катя» и опускаю взгляд. Только ее не хватало. Почему именно сейчас. Когда всё стало налаживаться. Тимур на секунду замирает, затем решительно отключает телефон. Без единого сомнения. – Пицца, – твёрдо говорит он. – С ананасами. И когда он улыбается, я ловлю себя на мысли: а может, и правда есть шанс. Тимур все еще держит выключенный телефон в руке, и я вижу, как его пальцы сжимаются вокруг корпуса. Вдруг он резко убирает его в карман джинсов, словно это что-то раскаленное, и делает шаг ко мне. – Давай закажем пиццу чуть позже, – предлагает он таким тоном, будто просит меня совершить какой-то грех. Я замираю. Его взгляд – знакомый и новый одновременно – скользит по моему лицу, останавливается на губах. Кухня внезапно кажется слишком маленькой, а расстояние между нами – невыносимо большим. – А что будем делать? – мой голос звучит хрипло. Он не отвечает. Вместо этого медленно протягивает руку и касается моей щеки. Его пальцы теплые, чуть шершавые. Такие знакомые и родные. Я закрываю глаза. – Помнишь, как мы встречали рассвет на море? – шепчет он на самое ухо. – Ты тогда сказала, что не веришь в любовь на всю жизнь. Почему-то я недавно вспомнил эти твои слова. Сколько нам тогда было? Лет по двадцать, наверное. Я открываю глаза. Его лицо так близко, что я вижу серебряные нити в его бороде. Вижу морщинки у глаз. И все же это он. Тот самый, с которым мы планировали жить долго и счастливо, когда были студентами. – Я до сих пор не верю, – отвечаю и чувствую, как его дыхание смешивается с моим. – А я – верю. Верил тогда и сейчас. Тимур наклоняется, и его губы едва касаются моих – вопрос, приглашение, а не требование. Отстраниться? Вновь обидеться? Сказать, что у нас ещё слишком много проблем, чтобы вот так сразу?.. Рассмеяться, что, мол, какая может быть любовь, если ты еще недавно был с любовницей? Но я не могу. Не хочу. Мне так не хватало моего мужа. Все эти дни, недели, годы, что мы жили отчужденно. Я отвечаю без слов, целуя его в ответ, и в этот момент что-то внутри меня разжимается, как кулак после долгого напряжения. Его руки скользят к моей талии, притягивают ближе. Я чувствую запах его одеколона, смешанный с дымком от испорченного ужина, и этот странный коктейль почему-то вызывает слезы. Сейчас не время для слов. Не время для вопросов о Кате, для выяснений и объяснений. Сейчас есть только этот кухонный полумрак, наши сбивчивые дыхания и чудо того, что после всех этих лет его прикосновения все еще узнаваемы как почерк родного человека. Невозможно ни с чем спутать. Тимур подхватывает меня на руки – я взвизгиваю от неожиданности, – и несет в гостиную, где падает со мной на диван. Его смех греет шею, а руки уже расстегивают пуговицы на моей домашней рубашке с той самой неторопливой уверенностью, которая всегда сводила меня с ума. И когда его губы находят мое плечо, я понимаю: мы оба новые. С морщинками, шрамами, грузом ошибок. Но в этом новом есть что-то бесконечно дорогое – память о том, как мы умели любить друг друга. И, кажется, все еще умеем. Несмотря на предательство и измену. Где-то на кухне догорает паэлья. Где-то в кармане лежит телефон с неотвеченными сообщениями и звонками от чужой женщины. Но здесь, сейчас, есть только мы – два человека, которые после долгой разлуки снова учатся говорить на языке прикосновений. Пицца так и не была заказана. *** Тимур спит. Его дыхание ровное, рука тяжело лежит на моей талии – так он всегда делал, даже когда мы только начали встречаться, будто боялся, что я исчезну. Мне это никогда не нравилось. Я говорила, что он слишком жаркий, ворчала, пыталась отстраниться. Даже сейчас я осторожно сдвигаю его пальцы и выскальзываю из-под одеяла. На кухне, в свете одного только уличного фонаря, наливаю стакан воды. За окном – ни души, только мокрый асфальт, по оконным стеклам лупит дождь. На часах – давно за полночь. Машка посапывает в своей комнате. Со свидания она вернулась вовремя, веселая, счастливая. – Ма, я не голодна! – крикнула мне и заперлась в комнате. В ту секунду у меня мелькнула горькая мысль: «Мы совсем отдалились». Вдруг до меня доносится приглушенный голос. – …Да, я понимаю… Нет, она не в курсе… Ледяная волна прокатывается по спине. Я замираю, прислушиваюсь. Кровь стучит в висках так громко, что заглушает остальные звуки. Шаги раздаются совсем рядом. Я бросаюсь к раковине, делаю вид, что наливаю воду из-под фильтра. – Кир? – Тимур стоит в дверях, телефон в руке. – Что ты… В темноте силуэт его кажется чужим – резкие углы, напряженные мышцы. – Да пить захотелось, – поднимаю стакан. – А ты? – Рабочий звонок. Клиент из Токио. Разница во времени, не хотел тебя будить. Я киваю и делаю глоток, чтобы доказать, что не подслушивала. Вода противная, теплая. Впопыхах я открыла не кран с фильтрованной водой, а с обычной. – Опять аврал? – Да нет, просто нужно кое-что уточнить, чтобы закрыть тот проблемный проект… – он трет переносицу, а затем прячет телефон в карман халата. – Иди спать. Я тоже попью и приду. Я возвращаюсь в постель, вскоре и муж ложится, сразу поворачивается ко мне, крепко обнимает. – Люблю тебя, – шепчет он в темноте. Я закрываю глаза. В голове набатом звучат его слова: "Она не в курсе". Кто эта она? Я? Или… «Прекрати. Ты унижаешь себя очередными подозрениями», – в эту секунду я ненавижу саму себя. Его дыхание становится ровным. Сердце колотится где-то в горле. В глазах темнеет. Я осторожно выныриваю из объятий. Халат Тимура висит на спинке кресла. Я тянусь к нему и вдруг ловлю себя на мысли: «Что ты делаешь? Ты действительно собираешься рыться в его телефоне? Как последняя истеричка?» Руки дрожат. Но я уже достаю холодный прямоугольник. Пароль не изменился – день рождения Машки. Последние звонки: 23:48 – "Корнеев Д.В, рабочий" 01:12 – "Корнеев Д.В, рабочий" Сообщения: Корнеев Д.В, рабочий: "Завтра в 11:00 в «Итальяно»" И Тимур отвечает ему: "Спасибо. Надеюсь, это недоразумение останется нашей тайной" Я едва не роняю телефон на ковер. За окном задувает ветер. Где-то далеко едет скорая – вой сирены бьет по барабанным перепонкам. Какая еще тайна?.. Я совсем запуталась.