Глава 44

— Пусти, — прошептала я, пытаясь высвободить руку.

— Чтобы ты опять от меня убежала? Ни за что…

— Максим...

— Ты носишь моего ребенка, — произнёс он резко. — И хочешь, чтобы я тебя так просто отпустил?

— Я вообще не собиралась тебе говорить...

— Ты бы скрыла?!

— Да! Потому что... Посмотри на меня! У меня тяжёлый, скандальный развод... Дочь смотрит на меня волком... А у меня... У меня ребенок от мужчины, которого я...

Я запнулась. Договорить не получилось.

— Которого ты что? — Максим шагнул ближе.

Я поежилась, обхватила себя руками за плечи.

— Которого я боюсь, — выдохнула я честно.

— Меня? — в его голосе мелькнуло искреннее удивление.

— Не самого тебя, а того, что я могу потерять себя во всем этом...

Максим молча снял пиджак и накинул мне на плечи. Я хотела возразить, но он только крепче запахнул полы, укутывая меня в свое тепло, пропитанное запахом его парфюма и сигарет.

— Замерзнешь, — буркнул он.

Я смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как внутри разливается что-то тягучее и теплое. То, от чего я так долго отмахивалась.

— Я не знаю, как быть, — призналась я. — С Миленой. С тобой. С этим ребенком. Я хочу решить все сама. А тут...

— А тут придется делить, — закончил он за меня. — Я понимаю. Дай мне шанс. Я не хочу на тебя давить, но я хочу быть рядом и, кажется, имею на это полное право! Разве нет?

Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Глупые, ненужные, женские слезы, которые я запрещала себе, но не в силах была сейчас сдержать.

Он приблизился и обнял меня, а я замерла в его руках, чувствуя, как сильно бьется его сердце — прямо в мою грудь, в унисон с моим. От него пахло парфюмом, который уже стал для меня любимым, и чем-то волнующим, но таким родным, что у меня подкашивались колени. Хорошо, что он держал меня так крепко — иначе я бы, кажется, осела на пол.

— Пусти, — прошептала я, пытаясь высвободиться.

— Не пущу, — его голос стал ниже, в нем появились те самые нотки, от которых внутри все переворачивалось. — Хватит убегать. Хватит прятаться.

— Я не прячусь, — выдохнула я ему в грудь. — Я просто... мне нужно подумать.

— Думать будешь потом. — Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. — Сейчас ты будешь чувствовать.

И прежде чем я успела возразить, его губы накрыли мои. Это было требовательно, жадно, собственнически. Он целовал меня так, будто хотел стереть все мои сомнения, всю мою независимость, все мои страхи.

Я хотела оттолкнуть его, но вместо этого мои руки сами вцепились в его рубашку, притягивая ближе. Вместо этого я отвечала с той же отчаянной страстью, которую так долго в себе душила.

Когда он оторвался от моих губ, чтобы перевести дыхание, я почти застонала от потери.

— Ты сводишь меня с ума, — хрипло произнес он, касаясь губами моей шеи.

Я подняла на него глаза. В них горел такой огонь, что мне стало страшно. Страшно от того, как сильно я хочу ему поддаться.

— Максим, — начала я, пытаясь собрать остатки разума. — Мы не можем просто так... Я не могу просто так взять и...

— Ещё как можем! — его пальцы скользнули по моей щеке, заправили выбившуюся прядь за ухо. — Вопрос в том, хочешь ли ты…

Я закрыла глаза. Хочу. Боже, как я хочу! Но...

— Ребенок, — выдохнула я. — Ты правда хочешь этого? Не просто красивых слов, не просто романтики, а всего этого? Бессонные ночи, подгузники, детские болезни. Ты готов?

Он смотрел на меня так, будто я спросила, готов ли он дышать.

— Юля, — он взял мое лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты думаешь напугать меня подгузниками? Единственное, чего я по-настоящему боюсь — это потерять тебя. Остальное — ерунда. Когда я думаю о том, что ты носишь моего ребенка... Это как второе рождение. Как будто мне дали шанс все исправить. Все сделать правильно...

— А если ты потом передумаешь? — прошептала я. — Если через время поймешь, что это не твое? Что я не твое?

Максим вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. И прежде чем я успела сообразить, подхватил меня на руки.

— Ты что делаешь? — ахнула я. — Поставь меня!

— Не дождешься, — уверенно заявил он. — Я докажу тебе, что не передумаю. И завтра докажу. И через год. И через десять лет. И каждый раз, когда у тебя возникнут сомнения, я буду делать это снова, пока ты наконец не поверишь.

— Максим! — я пыталась звучать возмущенно, но предательский смех вырвался наружу. — С ума сошел? Будь благоразумным!

— Благоразумие переоценено. Особенно когда речь идет о любви...

Он поставил меня на землю, а я снова посмотрела на него снизу вверх, чувствуя, как тают последние барьеры. Его глаза — горячие, почти черные от расширенных зрачков — не оставляли шанса на отступление. Его дыхание обжигало мои губы. Его тело — такое близкое, такое желанное — давило на меня тяжестью, от которой хотелось не освободиться, а раствориться.

— Ты невозможный, — выдохнула я.

— Знаю, — он наклонился и поцеловал уголок моих губ. — И тебе это нравится.

Я не стала спорить. Потому что это было правдой.

Его губы прокладывали дорожку от шеи к ключице, и каждая клеточка моего тела кричала «да». Да, черт возьми!

— Переезжай ко мне, — вдруг сказал он.

— Что?

— Переезжай! Ты носишь моего ребенка, я люблю тебя больше жизни — какие еще нужны аргументы?

— Милена, — выдохнула я.

— У меня три комнаты, — перебил он. — Милена получит самую лучшую. Сделаем ремонт, купим новую мебель. Ты должна быть рядом со мной. Каждую ночь. Каждое утро.

— Милена не примет это так быстро. Она только начала привыкать к мысли о разводе, а тут ты, я, ребенок... Ей нужно время переварить. А ты хочешь, чтобы она завтра же собирала вещи и переезжала к чужому мужику?

— Я не чужой.

— Для нее — чужой! — повысила я голос. — Для нее ты — мамин ухажер, из-за которого развалилась семья. Даже если это неправда, она так чувствует. И если я сейчас начну давить, я ее потеряю. Ты этого хочешь?

— Юля, — он тоже сел, взял мое лицо в ладони. — Я не тороплю. Я просто говорю, чего хочу. А хочу я — чтобы ты была моей. Полностью. Без оглядки.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Страшно? Да. Но этот страх уже не парализовал, а скорее будоражил.

И всё-таки кое-что меня останавливало. И это касалось не только Милены...