Глава 17.

К концу дня я выжата до капли.

Но это самая приятная усталость. Поскольку всё разрешилось в пользу наших подопечных. Ребята в безопасности. И у них есть шанс построить правильную жизнь, в которой не будет груза, навешанного на них ошибками взрослых.

Я разбираю бумаги, отвечаю на последние вопросы своих помощниц и стараюсь не замечать охранника, в безмолвном намеке возвышающегося у двери.

А через полчаса я снова в его доме. Там, где меня ждет пустой зал, но уже скоро появится и сам адски недовольный Сухов. Чтобы напомнить, что я в его клетке.

На его территории, в его власти.

И в своей шкуре, из которой хочется добровольно вылезти.

Но и… в его кресле, в котором я никогда прежде не сидела.

Лев выходит ко мне с потемневшим лицом, предвещающим расправу. И замирает, в остолбенении заметив, где я сижу.

Его посеребренные брови медленно ползут вверх. А губы постепенно изламываются в понимающей ухмылке.

- Празднуешь свою мелочную пакость? – спрашивает муж, окинув меня презрительным взглядом.

Он всегда умел находить нужные слова, чтобы мгновенно пробудить во мне чувство вины.

Но победител и не судят… себя.

Этому научил меня он.

Так что я молчу и продолжаю с отстраненным видом холить в душе этот мимолетный миг своего торжества.

Мы с мужем одни. Охранник проводил до двери и исчез. Словно передав меня обратно в руки владельца.

- Не очень-то быстро, — бросил муж моему уходящему надзирателю и вернул внимание ко мне.

По его всклокоченному и небрежному виду было ясно, Лев весь день провел дома. Не на заседаниях. Не на переговорах.

Он и самого себя загнал в клетку, из которой пока еще не найден выход.

- Наконец-то ты вернулась, дорогая, - встал прямо, как статуя из чугуна. Величественный и холодный.

- Вернулась? И да, и нет, — ответила я голосом, который уже давно не дрожит. — Меня рядом с тобой больше нет, Лев. Просто ты этого пока не замечаешь.

- Не выкаблучивайся, — скривился он.

- Выкаблучивалась я, когда верила тебе и в тебя, — собиралась оставить эту мысль при себе, но голос вырвался наружу. — Ты почему-то решил, Лев, что я — твой брендовый аксессуар. Но я не часть твоего пиара. Я женщина, которой ты сломал отражение.

- И ты решила взбрыкнуть, - кивнул он с превосходством того, за кем всегда остается последнее слово.

- Всего лишь напомнить, что моя работа — не второстепенна, - отразила я его уничижительный взгляд. – И это твоя вина, что сегодня я чувствовала себя грязной. Репортеры облили меня потоком фальши по твоей милости. Не из-за моих поступков. Но, — язвительно заметила я, - зато выяснилось, что и ты тоже чего-то боишься, Сухов.

- Журналистов? – изобразил он презрение. – Это не страх, а мудрое поведение – избегать лишнего шума.

Ну, конечно, во мне, по его мнению, разумного мало. Каждое слово мужа, как выверенный плевок отравой.

- За счет жертвования другими? Подростками, которые нам доверились? – откликнулась я. - С чего ты взял, что я должна поступиться делами фонда из-за твоих... премудростей.

Его лицо не дрогнуло. Не мелькнуло ни грамма сожаления.

- Потому что это может навредить всему, - поморщившись, будто ему приходится объяснять элементарные вещи, ответил Лев, - всему, чего мы добились, Есения.

- Мы? — я усмехнулась. — Твои достижения, Лев, переживают нелучшие времена из-за твоих же поступков. А мой «Маяк» продолжает всё так же помогать людям. И я не стану им жертвовать ради твоих амбиций.

- Сейчас важен не твой фонд, Есения. И уж точно не твои малолетние преступники, - его черты исказились гримасой злобы. - Важно восстановить стабильность и тишину вокруг нашего имени.

Я поднялась с места. Руки сами сжались в кулаки.

- Они не преступники! – заступилась я за своих невиновных подопечных. - Тому есть доказательства, и именно над этим мы работаем столько дней.

- Над торжеством справедливости? – издевательски искривил Лев губы. – Еся-Еся, какая же ты у меня наивная. Думаешь, ты что-то изменишь? Сегодня ты вытащила их юные задницы, но что завтра? Их снова потянет в помои. Они так устроены. Так устроен мир, дорогая, - качнул своей чугунной головой истукан, втюхивающий людям свою программу по улучшению условий жизни.

- И какой же двуличный ты! - выплюнула я, через сжатые до скрежета зубы. - Просто мразь.

- Это называется реализм, малышка, - хмыкнул Лев, ничуть не задетый моими оскорблениями. – Я так и не дождался, когда ты соизволишь выбросить свои розовенькие очки, - утомленно возвел он глаза к потолку, - вот и пришлось наживую растоптать их. Не благодари.

- И что дальше? Потребуешь, чтобы я молчала, будто у меня голос — только для согласия? - я выпрямилась.