Глава 16 · Подушка

Надежда

Подушка. Такая мягкая, невинная на вид, но сейчас в моих руках она кажется орудием праведного возмездия.

Пух внутри словно шепчет:

«Давай, прижми сильнее, закончи это скорее».

Я стою над ней, над Эвой, любовницей моего мужа, и ощущаю себя палачом, который вот-вот решит её судьбу.

Спит, сволочь, так безмятежно, будто имеет на это полное право. Дышит моим воздухом, пропитавшимся моими слезами и бессонными ночами.

Злость – это слишком слабое слово. Внутри меня бушует раскаленная лава, выжигающая остатки всего доброго и светлого, что когда-то было. Пальцы до боли сжимают белую наволочку. Вот оно, ее лицо – умиротворенное, беззащитное под моими руками. Одно резкое движение, одно усилие воли – и все. Ее лживая песенка будет спета. Ее победоносные ухмылки, которые я столько раз представляла, сотрутся навсегда.

Я наклоняюсь ниже, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, отбивая сумасшедший ритм. Лицо дряни так близко… Ресницы чуть подрагивают, губы что-то неразборчиво шепчут во сне.

Может, имя моего мужа? Или она видит очередной свой триумф? Ярость вспыхивает с новой, ослепляющей силой. Я почти не дышу. Вот оно, мгновение. Прижимаю подушку к ее лицу… Еще чуть-чуть…

И вдруг – стоп.

Словно ледяной душ обрушился на меня, отрезвляя. Что я делаю? Слишком просто. Непозволительно, оскорбительно просто – дать этой дряни так легко умереть. Уснуть и не проснуться? Нет. В этом нет справедливости. В этом нет настоящего возмездия. Где же тогда ее мучения? Ее расплата? Она должна страдать так же, как страдала я.

Она должна почувствовать, как рушится ее мир, кирпичик за кирпичиком, так же, как она с наслаждением пыталась сокрушить мой. Смерть – это избавление, почти подарок. А я хочу, чтобы она жила. Жила и мучилась.

Медленно, очень медленно я отнимаю подушку от ее лица. Воздух вырывается из моей груди рваным, судорожным вздохом. Злость никуда не делась, она просто… Кристаллизовалась. Превратилась из обжигающего пламени в острый, холодный лед. Стала расчетливой, змеиной.

Я смотрю на спящую Эву другими глазами. И в моей голове, ясной и холодной, начинает вырисовываться план. Идеальный, многоступенчатый. План мести, который заденет не только ее. О, нет. Пришло время рассчитаться с ней и моим бесстыжим мужем. С теми, кто смеялся за моей спиной, кто лицемерно сочувствовал, зная, что я слаба физически, но не духовно, кто молча наблюдал за моим унижением, возможно, даже злорадствуя.

Геннадий. Мой дорогой муж… Он, конечно, первый в списке после этой гадины. Но для него у меня будет особый, изощренный сценарий. А Эва… Для Эвы я приготовлю нечто особенное, блюдо, которое подается холодным, но обжигает до костей.

Она ведь мнит себя королевой, неотразимой соблазнительницей, легко уводящей мужчин из семей. Эту корону с нее нужно сорвать, да так, чтобы она сама почувствовала себя пешкой. Я не буду устраивать скандалы и истерики перед мужем – не мои методы. Я поступлю умнее. Я «случайно» подброшу ему доказательства ее истинной натуры. Может быть, это будет запись телефонного разговора, где она хвастается подружке, как ловко окрутила моего идиота-мужа и какие у нее на него далеко идущие материальные планы. Или «неосторожно» забытая в его машине флешка с ее откровенными фотографиями, предназначенными явно не для его глаз, а для кого-то еще. Пусть он сам увидит, какая Эвелина на самом деле – расчетливая, лживая и не такая уж преданная, как ему кажется. Пусть разочарование и брезгливость вытеснят его слепое обожание. Пусть он сам вышвырнет ее из своей жизни, как надоевшую игрушку. Вот тогда она почувствует вкус настоящего унижения.

И это ещё не всё.

Анонимные «доброжелатели» могут разослать по ее знакомым и коллегам пикантные подробности ее «подвигов». Не просто как любовницы, а как беспринципной разрушительницы чужих семей, идущей по головам ради собственной выгоды. Чтобы от нее шарахались, как от прокаженной. Чтобы ее имя стало нарицательным для чего-то грязного и порочного.

Пусть каждый ее выход в свет, если таковой еще будет возможен, сопровождается шепотками за спиной и презрительными взглядами. Когда ее бросит мой муж, ставший вдруг прозревшим, когда от нее отвернутся все, кого она считала своим кругом, когда ее репутация будет втоптана в грязь – что останется от ее самоуверенности?

Я хочу видеть ее сломленной. Не физически, нет. Морально. Чтобы каждое утро она просыпалась с чувством омерзения к себе. Чтобы отражение в зеркале показывало ей не роковую красотку, а жалкое, никому не нужное, презираемое существо. Чтобы она поняла, что за все в этой жизни приходится платить. И ее счет будет астрономическим.

Да, это, возможно, будет не быстрый процесс. Это будет тонкая, ювелирная работа.

Но у меня в арсенале есть, как минимум, месяц. Этого времени будет достаточно, чтобы втоптать в грязь тех, кто пытался поживиться на чужом горе, не думая о том, что у всего есть последствия и что за все поступки рано или поздно наступает расплата.

Я буду терпеливо ждать, дергать за нужные ниточки, наблюдая, как медленно, но верно рушится ее мир. Я буду наслаждаться каждым ее промахом, каждой ее маленькой трагедией, ведущей к грандиозному фиаско.

А подушка… Подушка вернется на свое место. Пусть лежит. Она будет моим личным напоминанием о том, какой простой и скучной могла бы быть моя месть. Но я выбрала другой путь. Путь умной, расчетливой женщины, которую предали, но не смогли сломить. Женщины, которая вернет себе все, что у нее отняли. С огромными процентами. И час расплаты уже начался.

Выхожу из комнаты мерзавки, тихонько, почти бесшумно защелкивая за собой дверь. Дыхание еще неровное, но в груди уже не бушует слепой огонь, там теперь холодный, расчетливый лед. Вернусь к внучке, к моей маленькой Варе. Останусь этой ночью со своим ангелом, буду вдыхать ее сладкий детский запах, слушать ее ровное дыхание, беречь её сон. Это даст мне силы. И заодно избавлюсь от удушающих, лживых объятий подлого мужа, который наверняка уже расслабленно дрыхнет, не подозревая, какая буря назревает над его ничего не стоящей головой.

Но…

Едва отшагиваю от двери, как нос к носу врезаюсь в твердое, знакомое до отвращения тело… Гены. Сердце на мгновение замирает, а потом пускается вскачь, но уже не от страха или ярости, а от внезапности и необходимости мгновенно перестроиться. Холодный расчет должен взять верх.

Он смотрит на меня. Не просто смотрит, буравит взглядом. Таким, словно глубокое, черное сомнение зародилось в нём в ту же секунду, как он увидел меня у двери своей драгоценной Эвы. Его глаза, когда-то любимые, а теперь вызывающие лишь тошноту, сузились, в них плещется подозрительность.

Изогнув одну бровь – его фирменный жест, когда он пытается изобразить то ли превосходство, то ли недоумение, выдает хрипло:

– Что ты делала в комнате Эвы?