Глава 20 · Кто в доме хозяин?

Геннадий

Мчусь за скорой, красные огни которой лишь раздражают глаз.

Даже сирену включили.

Тоже мне.

Можно подумать, Эвелина на грани смерти находится.

Подумаешь, живот прихватило. Да и такие, как она, просто так не подыхают.

И вообще, ни капли её не жаль. Пусть помучается. Это ей карма прилетела, бумерангом вернулась вся её злоба. Мою внучку запугивала, маленькую девочку! Думала, сойдет с рук? А вот и нет. Теперь корчится от боли. Прекрасно.

Будет ей уроком. Может, пока она там проклинает все на свете, озарение какое придет. Поймёт наконец, что надо поскромнее себя вести. И я не забуду напомнить, что ее дерзость очень сильно меня раздражает. А когда я зол, то плохо всем. И её филигранные умения в постели не спасут! Тоже мне, можно подумать, если она сосет хорошо, то все, можно со мной обращаться как с падалью?

Нет, девочка. Если ты не осознаешь свои ошибки и не будешь меня слушаться, то я найду способ, как тебя ликвидировать.

Подъезжаю к больнице. Даже не паркуюсь как следует, бросаю машину прямо у входа.

В приемном покое обычный хаос. Врачи бегают, как тараканы, крики, стоны, запах медикаментов… Фу.

Ненавижу больницы. Сама ее обстановка уже вгоняет в какую-то депрессию.

Наконец, выкатывают каталку. На ней Эвелина. Лицо белое, как простыня, глаза закрыты. Вот и началось представление. Ухмыляюсь, предвкушая зрелище.

Её тут же окружают, как муравьи добычу. Капельницы ставят, уколы колют.

Слышу, как она стонет, пытается что-то сказать. Мне от этого зрелища ни холодно ни жарко. Даже в какой-то степени забавно.

А ещё кто-то говорит, что не верит в судьбу и закон бумеранга. Так вот же он, работает как нельзя кстати!

Жду в коридоре, словно хищник у норы.

Время тянется, как резина. Листаю ленту новостей в телефоне, скучно пиздец.

Ну вот, ещё и батарейка села! Зашибись. Что за день сегодня?

На работе не знал, куда себя деть, теперь ещё и здесь. Сижу как истукан. Читаю, бля, как дебил, настенный плакат, где указана статистика заболевших ВИЧ-инфекциями в нашей стране и меры предосторожности.

Да уж. Очень полезная информация.

Уже жду не дождусь, когда разрешат войти. Поговорю с девчонкой и свалю домой наконец.

Устал жуть как. Во денек выдался.

Наконец, выходит медсестра. Кивает головой, мол, можете войти.

В палате полумрак. Эвелина лежит на кровати, бледная, осунувшаяся. Вся её напускная роскошь испарилась, осталась лишь жалкая оболочка. Выглядит бедной и несчастной. Даже немного жаль её становится. Но что уж говорить, заслужила.

– Как самочувствие? – спрашиваю я, лениво устраиваясь на стуле возле кровати. Голос мой звучит приторно-сладко, с издевкой, которую я даже не пытаюсь скрыть.

– А ты как думаешь?! – шипит она в ответ, словно гадюка. И снова этот её взгляд – осуждающий, полный презрения. Вот сучка! Нихрена она не поняла, короче. Несмотря на свое жалкое состояние, продолжает хамить!

– Эй, дорогая, – цежу я сквозь зубы, наклоняясь к ней ближе. – Не разговаривай так со мной.

От неё волнами исходит тошнотворный запах лекарств. Меня аж передергивает, ком подступает к горлу. Резко отшатываюсь, морщась от отвращения.

– Это тебе карма прилетела, – говорю я, стараясь не дышать. – Не стоило мою внучку трогать. И со мной так разговаривать. Будешь теперь знать.

– Заткнись, Гена! – шипит она, морщится от боли. – И так хреново!

– Плохо? А ты подумай, как моей внучке было, когда ты её запугивала, маленькую девочку! – продолжаю я, наслаждаясь её бессилием. Слова сами собой слетают с языка, ядовитые, как змеиный яд. – Забыла, кто тебя из грязи вытащил? Кто тебе эту красивую жизнь обеспечил? Забыла, кем ты была до меня? Никем! Пустым местом!

– Если ты собрался мне сейчас нотации читать, то лучше уйди! – хрипит она, с трудом переворачиваясь к стене.

– А вот и нет, – говорю я, вновь наклоняясь к ней. Стараюсь не дышать, чтобы меня прямо на неё не стошнило от этого больничного амбре. – Мы еще не закончили наш разговор. Ты стала слишком дерзкой, Эвелина. Забыла свое место. Пора тебе напомнить. Подробно, со всеми деталями.

Она молчит, кусая губы до крови. Знает, что я прав. И от этого мне еще приятнее. Пусть помучается. Пусть подумает о своем поведении. Пусть поймет, наконец, кто здесь в доме хозяин!

Она резко поворачивается ко мне, в её глазах – ядовитый, змеиный блеск. Ну точно гадюка. Одно лицо.

– Ты думаешь, я дура?! – фырчит она, её голос хриплый, прерывистый. – И не понимаю, что это проделка твоей престарелой жены?!

– Или, может, это ты решил мне так отомстить?! – её глаза сужаются в подозрительном прищуре.

Сижу, закинув ногу на ногу, с невозмутимым видом. Пусть боится меня, сучка. Чтоб неповадно было переходить границы. Я тут хозяин. А она – моя игрушка. Как бы она ни пыталась взять верх, не выйдет.

– Может быть, – говорю я с нарочитой задумчивостью, растягивая слова.

Лицо Эвелины меняется. Становится еще более бледным, дыхание учащается, каждый вдох сопровождается характерным свистом.

– Ты совсем идиот?! Я чуть кони не двинула! – кричит она, смотря на меня с яростью. В её глазах полыхает огонь гнева. Но ты ничего мне не сделаешь, девочка. Кишка тонка. И в самом деле, твой кишечник итак сейчас в таком шоке пребывает, так что лучше молчи, чтобы хуже не стало.

– В следующий раз думай, что мне сказать и каким тоном разговаривать, усекла?! – рычу я грубо, так, чтобы вселить в девчонку страх. Её лицо искажается от ужаса. Не ожидала? Так знай, что я тоже играть умею. Не хуже тебя, девочка. И обыграть так смогу, что по итогу останешься с голой задницей и придется тебе только в свой клоповник возвращаться.

– Иначе у тебя не диарея будет, а что-нибудь похуже, – добавляю я, многозначительно глядя ей в глаза.

Эвелина смотрит на меня так, будто бы сжечь готова. Злится.

Злись, злись, Эва. Ты всё равно ничего мне не сделаешь. Мы ведь с тобой в одной лодке, как ты не раз уже говорила. Вот и греби, дорогая. Греби.

Она едва заметно кивает, отворачивается к стене. Так-то. Сразу весь пыл угас. Чего я, собственно, и добивался.