Глава 11. Марина

Опираюсь на подлокотник, привстаю и тут же понимаю, что слишком самонадеянна. Голова опять кружится, на пару секунду мир размывается, будто кто-то перевернул линзу не в ту сторону.

— Куда собралась? — спрашивает Давид, появившись в дверях. — Врач сказал — покой, компрессы и пару дней без резких движений.

— В ванную надо, — сжимаю пальцы на тканевой обивке, концентрируюсь, чтобы встать. — Макияж смыть надо.

Давид усмехается.

— Что? — восклицаю я, не понимая чего ему так весело. — Мне давно не двадцать, чтобы спать не раздеваясь и в макияже.

— Ну точно, профессор, — бормочет Давид в шутку и наклоняется, чтобы подхватить меня под локоть.

Квартира Давида — просторная и светлая, с деревянными полами, минимумом вещей и украшений в интерьере. Такой себе минимализм, где каждая вещь лежит строго на своём месте. Всё настолько идеально выверено и продумано, что кажется, будто здесь никогда не бывает хаоса.

В отличие от моей жизни.

Ванная тоже под стать остальному жилью: не тесная, со стеклянной душевой кабиной и широкой столешницей под умывальником. Плитка, мебель, техника в нейтральных тонах, приятных глазу.

Ловлю глазами наше зеркальное отражение и замираю. Давид стоит за мной как скала — крепкие плечи, густая борода, серьёзное выражение лица. На нём светлая рубашка с расстёгнутым воротом, тёмные брюки.

Как только встречаюсь с ним взглядом, снова перехватывает дыхание. Рядом с ним я кажусь болезненно бледной, словно по мне промчался грузовик. Волосы растрёпаны, следы осыпавшейся туши под глазами, губы искусаны из-за переизбытка сегодняшних эмоций, в глазах усталость и уязвимость.

Я не привыкла быть слабой. Тем более перед чужим мужчиной. Хочется скрестить руки на груди, чтобы создать хотя бы минимальный барьер, но эта поза... Она слишком очевидна для такого проницательного мужчины как Давид.

— Спасибо, что помог, — говорю с напускной храбростью. — Столько хлопот из-за меня. Рано утром я уеду.

Давид кивком головы указывает на тумбу под умывальником.

— Обопрись, — а сам идёт к шкафчику у противоположной сиены и достаёт оттуда полотенце. Смачивает его угол в холодной воде и, встав рядом со мной, осторожно прикладывает готовый компресс к моему затылку.

Невольно морщусь от чересчур резкого контраста температур.

— Терпи, профессор, — нежно шепчет Давид, глядя в моё отражение. Взгляд — пристальный, изучающий, какой-то слишком тёплый.

Его пальцы невзначай касаются шеи, а тепло тела обволакивает словно одеяло мою продрогшую спину. Спирает дыхание. Опять. Волоски на коже стоят дыбом, все рецепторы взбудоражены, словно кто-то выкрутил их настройки на максимум.

— Новую зубную щётку найдёшь в ящике под умывальником, чистые полотенца видела где лежат. Если понадоблюсь — кричи, — казалось бы, Давид абсолютно обыденный вещи говорит, но я пылаю так, будто он нашёптывает вслух откровенный рассказ.

И сбежать никуда не могу, впереди тумба, сзади Давид. Мы не двигаемся, но я всем телом, каждым сантиметром кожи ощущаю насколько он близко.

Через силу киваю.

— Всё в порядке?

Не могу понять о чём спрашивает Давид. О моём самочувствии? Или про то, что творится между нами?

Опускаю глаза, включаю воду. Делаю вид, что не слышу.

Отголосок его взгляда, скользящий по спине, ещё долго меня не отпускает.

***

Лёгкая дрожь в ногах сопровождает каждый мой шаг. Любое движение наполнено ватной слабостью, будто тело ещё не до конца принадлежит мне. Давид молча следит за тем, как я осторожно переступаю порог ванной комнаты, но не бросается помогать, давая мне возможность самой ощутить границы этой слабости.

Аккуратно приземляюсь на диван и тянусь к сумке, что стоит рядом. Роюсь внутри, чтобы достать телефон. Надо сообщить на кафедру, чтобы нашли мне замену. Несколько дней я точно не смогу бегать от аудитории к аудитории.

Гаджет оказывается севшим. К счастью, зарядку я тоже всегда нашу с собой. Ищу глазами ближайшую розетку, подключаю провод и включаю телефон.

Как только загорается экран, то начинается хаос. Сплошной поток уведомлений — пропущенные вызовы, сообщения, пересланные файлы — заставляют мой телефон потонуть в какофонии звуков.

Вожу пальцем по списку, едва улавливая знакомые имена: коллеги, студенты, несколько старых приятельниц. Вот это востребованность. Быстро перелистываю список пропущенных вызовов и перехожу к мессенджерам. Они в буквальном смысле разрываются от посланий:

«Марина Юрьевна, вы как?!»

«Мариночка, с тобой всё в порядке?»

«Мы только что увидели видео. Это же ты?»

«Марина, где ты?»

Видео? Какое ещё видео? Моргаю, чтобы сбить резь в глазах, и открываю первое пересланное видео. Экран заполняется дрожащей картинкой, снятой издалека на телефон, но вполне разборчивой. Серое пятно асфальта, машины в ряд. На переднем плане трое: мужчина с разъярённым лицом, второй в тёмном костюме с напряжёнными плечами, и женщина пошатывающаяся, которую первый мужчина отталкивает от себя как назойливую муху. Она, то есть я, теряю равновесие и падаю на асфальт, по пути цепляя затылком боковое зеркало.

Кровь шумит в ушах. Картинка скачет дальше, Давид делает шаг к Виталику. Звук плоский, но достаточно чёткий, чтобы разобрать, что он говорит:

— Ещё раз к ней подойдёшь — тебя отрихтуют так, что родная мать не узнает.

Гул голосов за кадром: «Ого!», «Саня, снял? Снял?», «Блин, это же наша преподша».

Смотрю на себя со стороны и не верю в происходящее. Не верю, что это всё вырвано из моей жизни, что это не кино, не чей-то чужой скандал, который я могла бы осудить с холодной отстранённостью.

Нет. Это я.

— Нет, нет, нет… — бормочу, чувствуя как в груди нарастает липкая, холодная паника.

Я лихорадочно просматриваю каждое сообщение. Уже все это видели. Коллеги, студенты, университет. Может, и вовсе полгорода. Все об этом теперь знают.

Кто-то из студентов кинул это видео в городскую группу новостей и сплетен.

Сердце бьётся так быстро, что кажется, вот-вот пробьёт рёбра. Палец застывает над экраном. Что делать? Как теперь появиться на работе? Что сказать заведующему кафедрой, как смотреть в глаза студентам, коллегам?

Теперь каждая собака в курсе, что у нас с мужем проблемы. Отныне моя семейная жизнь — самая обсуждаемая новость на ближайшие недели, а то и месяцы.

Господи, какой кошмар.

Телефон валится из рук. Прижимаю пальцы к вискам, стараюсь дышать ровно, но воздух будто застревает в груди.

— Нет, нет, нет…, — бормочу качаясь вперёд и назад.

— Что случилось?

Голос Давида разрезает панический туман. Он стоит в дверном проёме гостиной, рубашка расстёгнута, брюки на босу ногу. В руках спортивные штаны и футболка. Он собирался идти в душ, но мой истеричный галдёж его явно испугал.

Резво вскакиваю с дивана.

— Мне надо домой, — выпаливаю сгоряча, но мой запал тут же гаснет под слабеющими коленями.

Окружающий мир заваливается набок, воздух уплывает из лёгких. Давид чудом успевает подхватить меня. Дрожащими руками хватаюсь за его рубашку.

— Они всё видели, Давид, — говорю так, будто сообщаю о гибели планеты. — Весь университет видел, мои студенты, коллеги… Даже вахтёрша тётя Света с первого корпуса, которая всё время забывает как включить компьютер, наверняка уже в курсе, как я с Виталиком ругалась, как вы почти подрались, как он меня… как я…

Руки Давида такие тёплые и надёжные, ни на секунду не задумываюсь, чтобы от них отпрянуть. Они крепко обхватывают мою талию, удерживая от падения.

Слова вязнут в горле. Сердце колотится как сумасшедшее, лёгкие будто в одночасье сократились в объёме — глотаю воздух, но его всё равно катастрофически мало, в ушах шум, как перед обмороком.

— И чёрт бы с ним, — спокойно говорит Давид. — Дыши, Марина.

— Нет, ты не понимаешь! — Голос взлетает на октаву. — Это позор! Я профессор, образцовый педагог, а теперь… теперь весь университет будет сплетничать обо мне.

— Люди сплетничали во все времена.

— Но не про меня… — качаю головой. — Не про меня.

Давид что-то ещё говорит, но я его уже не слышу. Всё затмевает паника. Голова кружится сильнее, мысли скачут в хаотичном вихре. Нужно что-то делать. Нужно срочно… срочно…

— Надо позвонить ректору… объяснить… — Ищу глазами телефон, но его нигде нет. — Надо как-то пресечь этот поток… Есть, наверное, способы, чтобы как-то изъять то видео…

Внезапно Давид обхватывает мои щеки ладонями. Большие, тёплые руки плотно прижимаются к коже.

Я застываю.

— Посмотри на меня, — требует он.

Медленно поднимаю веки. Давид смотрит так пристально, так пронзительно, словно пронизывает насквозь. Моргаю. Его губы прижимаются к моим.

Они мягкие и тёплые.

Сжимаю инстинктивно губы, боясь, что Давид попробует углубить этот странный поцелуй, но он не делает этого. Просто держит меня в этой точке соприкосновения, позволяя прочувствовать обволакивающее спокойствие, исходящее от него.

Шок. Ошеломление пронизывают сознание.

Да как он смеет? Кто он вообще, чтобы так… со мной? Так близко и так по-настоящему…

Напоминаю себе, что должна отстраниться, должна поставить его на место за столь неприемлемое вторжение. Я должна, но почему-то не нахожу в себе сил даже на банальное «стоп». Тело не слушается. Вернее, оно слушается, но не меня. Не мой разум, а что-то давнее, забытое, выброшенное в пыльную коробку на антресолях.

Я — Марина Юрьевна Савченко, замужняя женщина, преподаватель с многолетним стажем. Четверть века живу с одним мужчиной. Другие представители сильного пола для меня всегда были словно фон. Они чужие и безликие. Ни один из них априори не имел права касаться меня так, как сейчас это делает Давид. Ни один из них не имел доступа ни к моей душе, ни тем более к телу.

Но Давид...

Он смотрит так, как будто уже давно меня знает, будто давно проник мне в голову и знает как там всё устроено.

Тону. В нём. В его взгляде. В этом прикосновении. В этих чёртовых руках, которыми он не просто держит меня, а будто собирает по осколкам.

И это пугает.

Я привыкла считать, что сильная. Что меня не так-то просто вывести из равновесия. Что уже давно переросла подростковых бабочек в животе и могу рационально мыслить. Да и Виталик, если ему верить, завёл любовницу только потому что я стала чересчур холодной.

Но, чёрт побери… Почему сейчас я чувствую себя совсем иначе? Вокруг меня будто разрывается плотный кокон и, вместо привычной отстранённости и выверенной дистанции, я словно просыпаюсь после затяжных морозов. Это как впервые приоткрыть окно весной и в комнату сразу врывается тёплый ветер.

Мои пальцы цепко держат Давида за полы расстёгнутой рубашки, грубый хлопок как якорь в бурном море. В голове вместо вытесненной паники только одна мысль: Давид меня целует.

Он меня целует.

Я не хочу. Я не должна. Это неправильно. Запретно. Я вижу эти предупреждающие таблички в голове: «Не подходи — убьёт». Но не сбегаю. Наоборот. Стою так близко, что уже ощущаю запах горящих проводов, слышу треск искр.

Давид не торопит. Даём мне право самой выбрать. А я... Я впервые за много лет не знаю, чего по-настоящему хочу.

Не знаю как нахожу силы, чтобы отстраниться. Давид послабляет хватку без каких-либо протестов. Ошеломлённо смотрю на него. Сердце отбивает глухой ритм в рёбрах.

— Я замужем… всё ещё, — бормочу запоздало в неловкой попытке отшутиться.

Давид хмыкает.

— Плевать.