Глава 10. Марина

В салоне авто настолько тихо, что даже слышно как шины шуршат по асфальту. Стараюсь не смотреть на Давидову руку, лежащую на рычаге переключения передач. Его пальцы не просто покоятся сверху, они живут отдельную жизнь: лёгкий перекат, медленное сжатие, натиск фаланг.

Давид играет с рычагом, прощупывает его фактуру. Медленно — слишком медленно — скользит по ребристой поверхности, ища удобное положение.

Меня редко волнует, какие у мужчины руки. Когда я вышла замуж за Виталика, то пришлось видеть всякое. Работая на СТО, он постоянно копался в моторах, перебирал гаечные ключи, менял масло, его руки были чёрт знает какими — с мазутом под ногтями, с ободранной кожей, иногда в ожогах.

Но рука Давида откровенно меня гипнотизирует. Он не делает ею ничего особенного, просто переключает передачи, но в этой расслабленности, в этой силе без усилия, есть что-то невыносимо притягательное… Какая-то дерзкая медлительность.

Этот неосознанный гипноз меня раздражает, выбивает из колеи. Где-то внутри — не в голове, нет — в теле из-за него образуется тугой узел и давит на низ живота. Сжимаю бёдра, стараясь утихомирить внезапно проснувшийся голод.

Нельзя выходить за рамки делового партнёрства. Нельзя. Это глупо. Опасно. Неправильно. Но и сидеть в замкнутом пространстве с Давидом — это как сидеть на электрическом стуле. В любую секунду может сработать тумблер и всё пропало.

— Давид, я… — начинаю, сама не зная, куда выведет это «я».

Что я? Хочется сказать «прекрати», но он ничего и не начинал. Хочу сказать «не надо», но что именно? Кроме управления автомобилем, он ничего и не делает.

Делаю глубокий вдох. Надеюсь, Давида не надумает отказать в финансирования проекта, после того как я проигнорировала его признание.

— Деньги для исследования уже завтра утром поступят на счёт, — чеканит строго Давид, не отрывая взгляда от дороги. — Твой отказ ни на что не влияет, утверждённые договорённости в силе.

— Я не отказывалась, — выпаливаю невпопад, потому что уже сосредоточилась на мысли, что всё опять полетит к чертям.

Прикусываю язык. Давид бросает короткий взгляд в мою сторону, уголок его рта дерзко смотрит вверх.

— Это радует.

Моё лицо горит от стыда. Под рёбрами тахикардия.

— Я не это имела в виду, — поясняю сразу. — Я замужем, Давид. Ты не должен мне говорить о своей симпатии.

Давид смотрит вперёд, сосредоточен по максимуму. Спустя несколько секунд молчания прихожу к выводу, что он согласен со мной, просто не готов признать это вслух.

Но он вдруг выдаёт:

— Замужем — не значит в плену.

Машина плавно останавливается возле университета. Давид выключает двигатель, в салоне становится ещё тише. Медленно поворачиваю голову.

— Я правильно поняла? — мой голос дрожит от злости. — Ты только что намекнул, что хочешь, чтобы мы стали любовниками?

Он не улыбается, смотрит прямо в глаза. Его лицо остаётся спокойным — не маска, а уверенность человека, которому нечего прятать.

— Нет, — отвечает твёрдо. — Я не ищу запретного. И не хочу быть для тебя ошибкой. Но в то же время я не привык делать вид, что ничего не происходит, если... Если чувствую обратное.

— Разве что-то происходит? У меня нет ответных чувств к тебе, Давид, — выпаливаю, как пощёчину. — У меня есть муж. Есть семья. — Знаю, что лгу. Знаю, что это всё — лишь пустая бравада. Но как по-другому защититься я не знаю.

Давид слегка подаётся вперёд, на его губах опять появляется едва заметная улыбка. Не насмешка. Просто улыбка. Ею он будто констатирует, что знает про мою ложь.

— Уверенна, что их нет? — спрашивает шёпотом, а в этот момент его пальцы осторожно касаются моей руки.

Нас бьёт чёртов ток. Снова.

Вспышка дублируется в левой части груди, вся кожа натягивается и звенит, словно оголённый провод. Как он это делает? Как? Вырываю пальцы из-под его ладони, как будто обожглась. Сердце колотится, сбиваясь с ритма, и я не уверена, чем оно больше наполнено — злостью или паникой.

— Конечно!

Хватаюсь за дверную ручку, толкаю дверь от себя и выставляю ногу на улицу. Свежий воздух хлещет в лицо, но не освежает, а будто швыряет мне в лицо упрёк — ты убегаешь как малолетка. Это же смешно.

Ни единого слова не говорю на прощанье. Иду быстрым шагом к своей машине, припаркованной напротив. Не оборачиваюсь, потому что чувствую, если сделаю это, то рухну как карточный домик.

Давид, к счастью, не бежит следом.

Лихорадочно шарю в сумке, в поисках ключей от машины. Переворачиваю косметичку, бумажник, бумаги... Всё мимо. Пальцы словно онемели — не ощущают ничего, кроме панического жара под кожей.

Сердце бьётся где-то в горле, и хочется выругаться вслух, но не успеваю. Позади раздаётся грубый и властный окрик:

— Марина!

Застываю на месте. Пульс глухо грохочет в висках. Поворачиваю голову, и мир мгновенно сужается до одной фигуры, выскакивающей из такси. Лицо Виталика перекошено злостью, он похож на разъярённого быка, которого только что вывели на арену.

Несмотря на шаткую походку, целеустремлён как торпеда. Идёт прямо на меня.

— Марина, где ты шляешься? — орёт он, и звук его голоса словно раздирает воздух улицы. — Почему никто на кафедре не знает где ты и с кем? Почему телефон выключен?

— Не твоё дело, — бросаю отрешённо, наконец нащупав холодный металл ключа.

Жму на кнопку снятия сигнализации и дёргаю водительскую дверь на себя. Муж со злостью толкает её обратно, я чудом успеваю убрать пальцы.

Виталик нависает надо мной как огнедышащий дракон, пальцами вцепляется в мою руку. Вздрагиваю от боли.

— Где, мать твою, ты была, Марина?! — рычит мне прямо в лицо, обжигая щёки хмельным дыханием.

— Где была, там уже нет, — шиплю я, пытаясь высвободить руку, но Виталик не отпускает. — Ты пьян! Отпусти!

— Не увиливай от вопросов, дорогая. Где ты была и с кем? Говори.

— Виталик, — пищу сквозь сцепленные зубы, — ты делаешь мне больно.

Он ослабевает хватку, но продолжает наседать с расспросами:

— Я жду тебя здесь не один час. Где ты была, Марина? С кем? На чьей машине ты приехала?

Осторожно отступаю в сторону. Виталик повторяет моё движение.

— Со мной, — раздаётся неподалёку.

Я вздрагиваю. Чёрт! Смесь стыда и неловкости расползается по венам. Ну почему он всё ещё здесь и никуда не уехал?

Давид стоит в паре метров от нас с Виталиком, его плечи расправлены, взгляд холодный и сосредоточенный, в одной руке зажат телефон, другая спокойно свисает вдоль тела.

— Марина, садись в машину, — он кивает на свой седан. — Мы с твоим мужем поговорим с глазу на глаз.

— Чёрта с два, — рявкает Виталик, мечась взглядом между мной и Давидом. Его глаза налиты кровью, как у бешеной собаки. — Ты что, мужик, совсем офонарел? Какого чёрта моя жена должна садиться к тебе в машину?

Виталик делает шаг вперёд. Похоже, он настолько не в себе, что даже не узнаёт Давида.

— Ты кто вообще такой? Любовник что ли?

— Замолчи, — шиплю я, хватая Виталика за локоть. — Перестань выдумывать глупости.

— Уже нашла мне замену, да? Быстро ты, Маринка.

Муж бросает на меня взгляд, полный омерзения, и одёргивает руку. Я отшатываюсь и едва не падаю на крыло машины, чудом удаётся удержать равновесие.

Давид пытается прорваться через Виталика, чтобы мне помочь, но тот уже хватает его за воротник пиджака.

— Признайся, мразь! — брызжа слюной, кричит мой муж. — Спишь с моей женой? Да?

Тащу Виталика за плечо.

— Перестань устраивать сцену посреди улицы, — рычу на него сиплым голосом. — Поезжай к себе домой. Тебе надо проспаться. Поговорим, когда ты протрезвеешь.

— Не лезь, — он отшвыривает меня, как надоедливую шавку.

Падаю назад, даже не успев вскрикнуть. Бьюсь затылком об боковое зеркало своей машины. Глаза мгновенно теряют фокус, яркий свет фонарей тускнеет. Всё вокруг плывёт, звуки становятся глухими, словно проходят сквозь вату…

....Во рту расползается металлический привкус. Кажется, когда я падала, то прикусила себе язык. Теперь буду шепелявить на лекциях. Вот блин.

Где-то совсем рядом слышу, как Давид с яростью рявкает на моего мужа:

— Не подходи!

— Марин… Маринка, прости, — бубнит Виталик сдавленным голосом. — Прости меня, слышишь? Ну пожалуйста… я случайно… Ты под горячую руку просто...

Чувствую, как его тень нависает надо мной, как горячие пальцы тянутся к плечам, к волосам. Он пытается дотронуться. Мне хочется его оттолкнуть, заорать, но язык не слушается. В ушах звенит, словно по голове проехался трамвай.

Пытаюсь что-то сказать, но получается только сиплое мычание, больше похожее на стон.

— Не трогай её, — Давид встаёт щитом передо мной.

— Я её муж! — жалкий фальцет Виталика напоминает кипящий чайник.

— Ты не муж, ты идиот, — Давид хмыкает и теряет остатки сдержанности. — Подойдёшь к Марине ещё раз — и я тебя засужу. Понял? Студенты у общаги наверняка засняли всё на телефоны, доказательств будет предостаточно. Если не хочешь проблем, проваливай отсюда.

Из-за пульсации в ушах не разберу что говорит Виталик.

— Проваливай отсюда, по-хорошему предупреждаю, — громче добавляет Давид. — Или тебе зубы пересчитать, чтоб дошло?

— Не надо… — я наконец-то выдавливаю из себя слабый, сиплый протест. — Никому… ничего… считать…

Пытаюсь приподняться на локте, но мир вокруг качается, как на карусели. Слишком быстро. Асфальт холодный и твёрдый, но я не могу на него опереться, шатает как на подвесном мосту. Голова тяжёлая, как будто в неё залили цистерну бетона.

— Не шевелись, Марина, — Давид опускается рядом и подхватывает меня аккуратно под руки. — У тебя может быть сотрясение. Не двигайся. Я вызову…

— Нет… Со мной всё нормально. Правда, — лгу зачем-то, стараясь выровнять дыхание, но оно сбивается в ту же секунду. — Подними меня, пожалуйста… Я могу идти. Мне надо идти.

Обхватив за талию, Давид осторожно помогает мне подняться. Ведёт к своей машине. Мир качается, но я, сцепив зубы, продолжаю медленно переставлять ноги.

Давид следит за каждым моим шагом, движется не торопясь. Открывает пассажирскую дверь и осторожно усаживает меня на переднее сиденье. Немного опускает спинку, чтобы я была в полулежащем положении.

— Домой… — шепчу машинально адрес. — Отвези меня домой, пожалуйста.

Он кивает, прежде чем закрыть дверь. Кажется. Веки так резко тяжелеют. Я проваливаюсь в тишину. Всего на секунду…

Мотор резко перестаёт гудеть и последняя волна вибрации проходит по салону. Шум волн в ушах стихает, будто шторм отходит от берега. Вокруг пахнет кожей и мятной жвачкой, а ещё чем-то тёплым, мужским.

Касаюсь пальцами пульсирующей шишки на затылке, морщусь от боли. Приоткрываю глаза и тут же их закрываю. Яркий свет фонаря слепит через лобовое стекло.

Требуется несколько секунд, чтобы обработать увиденную информацию. Архитектура совсем незнакома.

Открываю глаза ещё раз. Перед капотом подъезд какой-то высотки. Не ворота моего дома. Пытаюсь сесть прямо, но боль в спине мешает как следует напрячься.

— Где мы? — сиплю пересохшим горлом, оглядываясь на Давида. — Куда ты меня привёз? Это не мой дом.

Он сидит в пол оборота, не пристёгнутый, внимательно смотрит на меня.

— Знаю. Здесь живу я. — Предугадывая всплеск негодования, сразу добавляет: — Мой ответ «нет». Я не повезу тебя домой, даже не проси. Пока твой муж там…

К щекам приливает кровь. Давид всё видел. Господи. Рёбра будто в тугой корсет стянуло от стыда. Пробую распрямиться, чтобы стало легче дышать, но резкая боль простреливает затылок. Под череп будто гвоздь вогнали.

Морщусь, стону и втягиваю воздух сквозь зубы.

Проклятье.

— Он… он там не живёт, — выдавливаю с трудом, каждое слово отдаёт в голове ударом отбойного молотка. — С недавнего времени.

— Почему?

Давид не спускает с меня глаз.

Качаю головой. Я всё ещё не могу говорить о предательстве Виталика вслух. Без слёз не могу.

— Не моё дело? — с усмешкой помогает Давид.

— Типа того, — киваю осторожно.

— Хоть замки сменила? — мягкие интонации не скрывают его напряжение и едва сдерживаемую злость.

— Не думала, что в этом будет необходимость.

— Ясно.

Давид кивает, глядя куда-то вперёд через стекло, после чего вытаскивает ключи из замка зажигания, забирает документы из бардачка, достаёт с заднего сидения мою сумку и передаёт её мне.

Широким шагом он обходит капот, и открывает дверь с моей стороны. Протягивает руку, чтобы помочь выйти из машины.

— Давид, я… не могу подняться к тебе, — качаю головой. Всё моё тело сковано стыдом, раздражением и ужасным ощущением зависимости: от чужой морали, от косых взглядов и собственного воспитания. — Это неуместно.

— Марин, — мягко выдохнув моё имя, он криво усмехается. — По пути я вызвал скорую, надо понять есть у тебя сотрясение. Хочешь, чтобы тебя осматривали под чужими окнами?

Долго, протяжно, как чайник выпускаю пар. Сопротивляться Давиду кажется бессмысленной затеей. Да и, если честно, мне просто хочется тишины, мягкого дивана и воды. Холодной. Или горячей. Любой.

— Ладно, — хриплю я, позволяя взять себя под локоть и поднять с сиденья.

Делаю первый шаг, я шаткая и ломкая, словно лист бумаги. Ноги мягкие, как растопленный пластилин. Давид идёт рядом, как моя тень, как опора, как стена. С его помощью я преодолеваю четыре ступеньки порога, пересекаю просторное фойе и захожу в зеркальный лифт.

Три стены, потолок и двери отражают, клонируют, множат нас. Я будто в ловушке. Куда не посмотрю — Давид. Его спокойное лицо, лёгкая усмешка, тёмные бездонные глаза во всех отражениях. Если не знать, где стоит первоисточник, то можно легко сойти с ума.

Я, похоже, уже…

Прижимаюсь спиной к холодному зеркалу, чтобы хоть немного отгородиться от Давида. Держусь на мизерном расстоянии, но и это не спасает. Он рядом. Всюду. Даже за моей спиной.

Отражение его отражения вон там, и вон там, и… Прикрываю глаза, хотя знаю, что не поможет. Темнота не вытесняет ощущение, что вокруг меня искрит воздух. Кабина лифта схожа с наэлектризованным полем, стоит шагнуть ближе и сразу бахнет вспышка. Как в грозу.

Лифт поднимается чересчур медленно, будто издевается.

— Всё нормально? — Давидов бархатный тембр с хрипотцой пробегает мурашками по коже.

— Да, да, — ложь вылетает из моих уст слишком быстро. И слишком резко.

Мой вестибулярный аппарат всё ещё пошаливает после падения, тело качает как на волнах, стены то приближаются, то отступают. Лифтовой динамик издаёт громкий «дзинь» и проклятая зеркальная коробка на тросах дёргается и замирает. Свет мигает, как в фильме ужасов, и я теряю точку опоры.

Всё происходит молниеносно: секунду назад я стояла у холодной стены, а теперь прижимаюсь к горячей груди Давида. Врезаюсь в него тараном, почти ткнусь носом в ключицу. Делаю рваный вдох, чувствую его запах — чуть терпкий, с нотой горького шоколада и дорогой кожи.

Давид рефлекторно ловит меня за талию, прижимает к себе крепко.

— Прости, — выдыхаю шёпотом ему в шею.

— Не бойся, профессор, — улыбается он, чуть прищурившись. — Я крепкий малый. Выдержу.

Двери лифта бесшумно разъезжаются, но за порогом пусто — на этаже ни души, ни шороха.

— Опять малышня балуется, — шутит Давид и тянется к кнопке с номером «десять».

Двери смыкаются, как занавес в театре. Начало второго акта.

Задираю подбородок, чтобы посмотреть на Давида. Он опускает голову вниз, чтобы смотреть мне глаза. На периферии всё исчезает — зеркала, стены, кнопки с этажами. Даже звон в ушах стихает до ласкового шёпота.

Передо мной только эти глаза. Чёрные как шоколад. Тёплые как летнее солнце. Опасные как зыбучие пески в пустыне.

Давид не делает ни одного движения, но земля всё равно уходит из-под ног. Опираюсь на его грудь, потому что сама стоять уже не могу. И не хочу. Он не говорит ни слова, но пальцы едва ощутимо усиливают нажим на мою поясницу, словно фиксируя моё положение в прямом и переносном смысле.

Молюсь, чтобы лифт ехал как можно быстрее. Или, наоборот, никогда больше не останавливался. Ощущений слишком много. Они ошеломляют, сбивают с толку, качают из стороны в сторону. Я уже не понимаю что хорошо, а что нет.

Давид не отводит взгляда, наклоняется чуть ближе. Его тёплое дыхание касается моей щеки, оно подобно ветерку, спасающему в знойную жару. Сердце вырывается из груди, бьёт в горле, как пойманная птица.

Не спеша, будто в замедленной съёмке, он поднимает руку и отводит прядь с моего виска. Пальцы почти невесомо касаются кожи, скользят по щеке, очерчивают подбородок… По позвоночнику бежит ток. Мир сужается до кончика его пальца.

Замираю.

Он ближе. Ещё ближе. Его губы так близко, я чувствую их жар. Ещё чуть-чуть, буквально сантиметр пути и всё случится. Время замедляется, воздух становится плотным.

Давид дышит медленно, тяжело.

В моей груди настоящий вихрь. Невозможное, невообразимое, запрещённое желание. Знаю, что стоит только протянуть руку — и пропаду. Но я не могу. Ни уйти, ни шагнуть в бездну. Только смотреть в эти тёмные, будто ночное небо, глаза.

Наши губы уже в миллиметре. Не дышу. Не существую. Колени подкашиваются, а ладони становятся влажными. Хочу и не хочу одновременно. Боюсь и сгораю.

«Дзинь» — противный звук словно лезвием разрезает натянутую тетиву между нами. Вздрагиваю как ото сна и делаю шаг назад. Рука Давида тяжелеет и вовремя меня останавливает.

Двери лифта беззвучно расползаются в стороны. Стоим немного растерянные и тяжело дышим.

— Приехали, — хриплым голосом сообщает Давид, кивая на цифру десять на стене.

Ничего не отвечаю ему. Просто не могу. Прячу глаза и делаю шаткий шаг вперёд. Оставляю в зеркальной кабине лифта ту часть себя, которая была готова забыться.