Глава 9. Марина

Небольшой ресторан, спрятанный в переулке между двумя офисными зданиями, выглядит как игрушечный. Я даже не знала, что такие места ещё существуют в городе — без пафоса, но со вкусом. Снаружи — стеклянные двери и аккуратная вывеска. Внутри — светлое дерево, свежие цветы в простых вазах, тонкие ароматы базилика и лимона. Здесь камерно и... Интимно?

Давид уверенно проходит к столику у окна, отодвигает стул для меня.

— Не стоило из-за меня так утруждаться и ехать почти в самый центр, — сажусь, сдержанно оглядываясь по сторонам. — На территории университета есть кафе, где можно вполне сытно поесть.

— Я привык есть в проверенных местах, — отвечает, чуть усмехаясь.

Давид заказывает для нас: суп дня, сибас, салат с авокадо и запечённой грушей. Открываю рот, чтобы хоть как-то вмешаться в процесс, но Давид уверяет меня, что волноваться не о чем, мне всё понравится.

Столь откровенное собственническое поведение мужчины меня раздражает и… почему-то немного льстит.

— Решать за других — тоже привычка? Или это черта характера? — запрашиваю немного сердито, опуская салфетку на колени.

— Только если знаю, что так будет лучше, — Давид смотрит мне в глаза, но, кажется, проникает в саму душу. — Ты бегаешь по университету целый день без обеда. Это чревато проблемами со здоровьем. Теперь я, вроде как, твой босс, а значит обязан следить, чтобы ты не голодала.

Я улыбаюсь. Чуть саркастически. Но всё же… Краснею.

Неловкость повисает в воздухе, как слишком плотная скатерть — вроде красивая, но сидеть за столом неудобно. Давид будто не замечает этой паузы, ведёт себя спокойно и уверенно, как человек в привычной и знакомой обстановке. А я, напротив, ощущаю себя случайно забредшей в чужой дом босиком, боюсь наступить не туда.

Когда приносят суп — лёгкий, прозрачный, с лососем и фенхелем — Давид первым берёт ложку. Ест не быстро, но с удовольствием. Я пробую и невольно киваю — вкусно. Правда вкусно. В университетском кафе кормят совсем по-другому. Там пища утилитарная: чтобы не умереть на ходу между парами и совещаниями, а тут — праздник желудка.

— Признаю. С едой угадал, — смотрю на мужчину из-под опущенных ресниц. — Но всё равно не стоило…

Он качает головой.

— Не уговаривай меня быть хуже, чем я есть. Я всё равно не умею.

Не знаю, что ещё ему сказать. В принципе, мы почти не знакомы. Но в груди почему-то есть странное ощущение, что мы в одной лодке уже давно. И в этом ощущении единения есть что-то опасное. Всё движется слишком быстро, и совсем непонятно куда.

Телефон Давида звонит дважды. Он смотрит на экран и гасит звонок. Без лишних движений, без попыток встать и ответить «я перезвоню». Спокойно продолжает есть заказанный суп.

— Можешь ответить, если это важно.

— Если бы было важно, я бы ответил.

Он снова одаривает меня тем самым взглядом. Пристальным, тёплым, изучающим. Пытаюсь отвести глаза, но не получается. Он ловит меня снова и снова, не даёт уйти. Так никто на меня давно не смотрит. И не смотрел. Разве что Виталик... когда-то. В молодости. Когда я ещё верила, что чужой взгляд может обжигать кожу.

В подобные глупости молодых и влюблённых я давно не верю. Зачерствела наверное. Или поумнела.

Но почему тогда взгляд Давида меня так обжигает?

Мне неловко. Хотя с виду — я сама невозмутимость. По крайней мере, стараюсь. Мысленно пересчитываю: ложка супа, глоток воды, салфетка. Лицо нейтральное. Сердце — бешеная белка. Чёрт. Нужно уходить в рациональность.

— Я хотела спросить насчёт проекта… Как будет осуществляться контроль расходов?

Давид отрывается от салата и улыбается.

— Расслабьтесь, профессор, — его голос мягкий, с лёгкой хрипотцой. — До абсурда доходить не будем. Скрепки и карандаши считать не заставлю. Но время от времени, возможно даже без предупреждения, буду появляться в университете, чтобы в курсе дел. Не люблю, когда деньги работают вхолостую.

Согласно киваю. Его логика мне понятна и близка. Я тоже привыкла всё контролировать.

Дальше мы говорим о цифрах бюджета, о сроках проекта, о коррективах. Где-то между строк нашего диалога проскальзывают шутки и колкости, которые явно выходит за рамки делового общения. Но мы делаем вид, что этого не было.

Иногда Давид чуть ближе склоняется ко мне, я чуть дольше задерживаю взгляд на его руке. Он весь ужин смотрит прямо на меня. С интересом. И с восхищением. Будто я объект его желания. Ни профессор, ни куратор научного проекта, ни деловой партнёр, а просто — женщина. Желанная и привлекательная.

Это осознание меня пугает. Разве так бывает? Чтобы так быстро? И просто? Но я давным-давно замужем… Это его вообще что ли не смущает? Или он в курсе, что мы с Виталиком в процессе развода? Но откуда? Только если Даша рассказала Стасу, а тот передал отцу.

Поджимаю губы и беру в руку вилку. Делаю вид, что сосредоточена на тарелке с рыбой. Пытаюсь сохранить спокойствие, но оно ускользает от меня как песок. Я привыкла, что мужчины обходят меня стороной. Кто из страха, кто из уважения. Но Давид — ни то, ни другое.

И я должна злиться на него, но не злюсь… Почему-то.

Давид тщательно пережёвывает каждый кусочек, никуда не спешит. Словно точно знает, что за время трапезы ничего непоправимого не случиться, что весь мир под его контролем. И даже я.

Внезапная вспышка сопротивления толкает меня на необдуманный шаг. Задаю ему вопрос, совсем не касающийся научного проекта. Чтобы вывести его из себя, чтобы оттолкнуть от себя.

— Как так случилось…, — начинаю смело, откладывая вилку, — что вы с Ксенией были вместе? Со стороны вы абсолютно разные. Как антиподы.

Давид пожимает плечами, на губах появляется ленивая полуулыбка.

— Противоположности притягиваются. Правда, в нашем случае ненадолго.

В его тоне нет горечи или сожаления. Он говорит это так обыденно, будто воспоминания давно выцвели.

— Она всегда была такой… общительной? — выпаливаю, не подумав.

Чёрт. Мне ведь это неинтересно. Ну правда. Совсем. У меня есть свои дела, свои заботы и проблемы. Я не тот человек, который копается в чужих отношениях.

Вот только язык не слушается разума, мысли переплетаются как паутина. Меня гложет вопрос: чем Ксения зацепила Давида? Что он в ней увидел такого? Он не похож на мужчину, который клюёт только на яркую обёртку. Или всё-таки похож?

Давид откидывается на стуле, продолжая внимательно меня разглядывать. Он не корчит из себя того, кто с радостью вывалить всю подноготную бывших отношений на белоснежную скатерть.

— Ксения любит быть разной. Общительной, да. Шумной, живой. Она любит быть в центре внимания, любит взгляды и обожание. Когда мы встретились, я думал, что именно такой женщины мне не хватает. Но потом выяснилось — такой для меня слишком много.

Жду продолжения. Жду обычного мужского финта в стиле «Она меня и то и сё, а я же такой весь из себя хороший, почти святой». Но Давид молчит. Чуть склонив голову, он смотрит в одну точку. Словно в мыслях перебирает старые кадры той жизни. На его лице не появляется ни злобы, ни обиды.

— Как бы там ни было, — добавляет он наконец, — к Ксении я отношусь с уважением. Она мать моего сына. Этого для меня достаточно, чтобы не перекраивать прошлое на чёрное и белое. Я сам не святой. С моей стороны тоже было много ошибок в браке.

Тянусь за стаканом воды. Внутри что-то слабо отзывается — лёгкий, горький толчок в животе. Приятный, чёрт побери, шок. Даже не от того, что он говорит такие вещи. От того, как он говорит. Без пафоса. Без нужды выставлять себя в выгодном свете. Прямо, как есть. Ни один мужчина, которого я знаю, не сумел так.

Неприятно сосёт под ложечкой. Станет ли Виталик после развода говорить обо мне с уважением? Или будет всегда жаловаться, что я холодная и чёрствая? Что мучила его вечными отказами и постоянно пропадала на работе, а он страдал и терпел, потому что любил?

Внезапно я отчётливо вижу, что мой муж будет говорить. Как. Кому.

К горлу подкатывает горькая желчь.

— Марина, чем ты увлекаешься? — Давид меняет тему. — Помимо работы и науки… Музыка, кино?

Моргаю в ступоре, не сразу понимая суть вопроса. Голову словно клинит. Я уже не помню, что такое «увлечения». Работа давно стала моим верным спутником, который никогда не исчезает из поля зрения.

— Филармония, — вспоминаю внезапно, и даже голос звучит оживлённее. — Когда-то я очень любила ходить на органные концерты. Там особая атмосфера… акустика, залы с высоким сводом… Звук обволакивает. Вибрации проходят сквозь тело, пробирая до костей.

— Почему любила? — Давид ловко выуживает главное. — Сейчас не любишь?

Улыбка на моих губах увядает, как цветок без солнечного света. Опускаю глаза и медленно смазываю салфеткой отпечатки пальцев со стакана.

— Да как-то времени всё нет, — и Виталик не любит классическую музыку.

Последнее, конечно, вслух не добавляю. У мужа на такого рода музыку, как оказалось, аллергия. Скучно ему. Мрачно. Хотя поначалу терпел — ради меня, ради нас, ради галочки. А потом перестал.

С возрастом мы вообще стали реже куда-то выбираться вдвоём. Разве что на какие-то застолья: официальные с коллегами, или душные с родственниками, где застреваешь до глубокой ночи, как в липкой паутине. А что-то для себя — нет. Всё как-то откладывали. То графики не совпадали, то желания. Потом и вовсе показалось, что это неважно.

— А отдыхать любишь? Где? — Давид продолжает копать, будто не замечает, как я начинаю скукоживаться от такого внимания.

Неловко. Очень. И жарко. Не от того, что я не знаю ответа. Просто... как-то странно. Напряжение струится по спине. Я как будто под проливным дождём стою и не могу понять — приятно это или мучительно.

Мне хочется сбить личный уклон нашего разговора и вернуться к базовым настройкам, где между нами лишь деловой интерес. Так будет правильнее.

Встречаюсь с Давидом взглядом.

— Зачем тебе эта информация? — переспрашиваю резко, может, даже грубовато.

Правая бровь чуть приподнимается, уголок губ ползёт вверх — это и вся реакция Давида на смену моих интонаций. Его, как оказалось, довольно сложно выбить из колеи.

— Разве не ясно? — он подпирает щеку указательным и большим пальцем, продолжает испепелять меня прицельным взглядом.

— Нет, не ясно, — упрямо качаю головой, скрещиваю руки на груди. — Думаю важнее, чтобы я хорошо работала, а не распылялась про то, как люблю отдыхать.

Секунда тишины. И вдруг — удар. Без прелюдий. Без полутонов.

— Ты мне нравишься, Марина.

Замираю. Не моргаю. Давид только что сказал нечто немыслимое. Сродни тому, что Земля сошла с орбиты или что она плоская.

Первая мысль — нет, нет, нет, ты не можешь этого говорить. Это ошибка. Это недоразумение. Ты же просто шутишь?

Но Давид шутит. Совсем.

По глазам вижу — всё серьёзно.

Ощущаю тяжесть обручального кольца на пальце. Оно жжёт кожу как клеймо. Оно не украшение и не символ, а напоминание. О том, кем я должна быть. Чего не должна хотеть.

Перевожу взгляд с Давида на своё кольцо. Разве оно не должно его останавливать? Разве это не знак того, что ко мне нельзя приближаться? Особенно с такими признаниями?

И тут я отчётливо понимаю: Давиду всё равно. Ему — плевать. Это кольцо для него — не стоп-сигнал. Возможно, он вообще его не видит. Или видит, но считает, что оно не имеет значения.

Краснею. От пяток до макушки. Сердце сбивается с ритма, будто меня только что ударили током. Хочется закончить этот вечер как можно скорее.

— Давид… Наш диалог выходит за рамки, поэтому… — говорю отстранённо, не осмеливаясь выходить на зрительный контакт с Давидом. — Предлагаю его прямо сейчас закончить. Отвези меня, пожалуйста, обратно к университету, там моя машина.

Он кивает. Не спорит. Не уговаривает. Просто встаёт следом и подаёт мне сумку.

Его пальцы едва касаются моей руки. Внутри — молния, вспышка. Но я делаю вид, что ничего не чувствую. У меня всё под контролем. Всё по плану. Я профессор, мать, жена. Это был просто ужин. Просто обсуждение дальнейшей работы по проекту. Ничего непоправимого. Ничего.