Глава 15. Марина

Ничего предосудительного не происходит. Мир стоит на месте. Просто весенний день, просто мужчина и женщина на одной территории. Ничего такого.

Внутри дом невероятно светлый, с высокими потолками и деревянным полом. Всё лаконично, но не бездушно: большая кухня, плавно переходящая в гостиную с камином и мягким диваном, и одна дверь в боковой части — наверное, спальня. На кухне остров со встроенной плитой и высокими табуретами. Всё как в картинке из журнала.

— Санузел там, — Давид кивает в сторону коридорчика, а сам развязывает пакет от соседки и выкладывает на стол мясо, овощи, банку с горчицей, какие-то специи и зелень. — Пока я готовлю мясо, ты можешь полежать на диване, посмотреть телевизор. Ноги гудят наверное после прогулки?

— Спорим, ты не сможешь отстоять у кафедры шесть пар подряд? — шучу я и ухожу мыть руки.

Долго мну пальцы под струёй воды, смотрю на себя в зеркало. Вроде всё в порядке. Не вспотела, не покраснела, не выгляжу как женщина, которую привезли в уединённый дом, чтобы…

Нет. Это не свидание. Мы просто приготовим еду, поедим и поедем обратно. Никакой романтики. Никаких импульсивных решений.

Всё под контролем.

Когда возвращаюсь на кухню, Давид уже отбивает мясо на доске. Его движения чёткие, уверенных, хотя и немного неторопливые. Он знает, что делать и просто наслаждается процессом.

Несмотря на внутреннюю скованность, я смело шагаю к островной столешнице. Хватит уже жеманничать как пятнадцатилетняя школьница. Закручиваю волосы в небрежную гульку и подтягиваю ближе вымытые овощи.

— Тут есть второй нож? — спрашиваю, открывая кухонные ящики один за другим. — Раз уж ты занялся мясом, я приготовлю салат.

— Справа, — кивает Давид. — Последний ящик.

Тяну за ручку ящика, как вдруг чувствую — он уже стоит сзади. Близко. Настолько, что его грудь касается моих лопаток. Без лишнего нажима, но ощутимо. Сердце тут же делает прыжок с переворотом, сбивается с ритма.

Замираю. И он тоже. Секунда проходит. Две. Его тёплое дыхание скользит по открытой шее. Ещё один сердечный кувырок.

Поворачиваю голову и встречаюсь с его карими глазами. Стоим лицом к лицу. Он смотрит внимательно, смело. Не знаю, что читается в моих зрачках, но в его — явный интерес и влечение. Не бездумная похоть. Не звериный голод. А вот это простое: «ты мне нравишься, я готов ждать, сколько нужно».

Не могу больше смотреть. Кожа горит от смущения. Опускаю глаза чуть ниже, к его губам, которые дёргаются в полуулыбке.

Давид поднимает руку. Я затаиваю дыхание. Он тянется к впереди висящему шкафчику и достаёт с полки банку с солью.

— Извини, соль нужна, — говорит он почти шёпотом и отходит.

Стою в ступоре. Горячее прикосновение к моей спине только что было, а теперь — его нет. Холодно. Будто унесли куда-то частицу меня, и воздух стал другим: сухим, колючим, с привкусом недосказанности.

Не сразу понимаю, что держу в руке — нож или ложку. Мозг с трудом возвращается к исходной задаче — резать овощи. Внутренняя система координат была обесточена и теперь нужно заново понять, где верх и низ, где я, где Давид… и что вообще, чёрт побери, я делаю на этой кухне.

Разочарованно выдыхаю. Слишком громко.

Боковым зрением осторожно проверяю, слышал ли Давид. Кажется, нет. Хорошо.

Почему-то я думала… вернее, ожидала. Господи, как это глупо. И смешно. Он только что стоял так близко и я надеялась, что он сделает шаг… Как тогда, в квартире, когда поцеловал без предупреждения, с такой решительностью и отвагой, что у меня в миг перехватило дыхание и исчезли все слова.

«Извини, соль нужна» — просто слова, а у меня внутри короткое замыкание и гул в ушах. Кожа на спине всё ещё горит, пальцы подрагивают. Держу помидор, но не могу вспомнить, что должна с ним делать. Резать? Кружочками? Дольками?

Ёлки-палки. Соберись, Марина.

— Всё в порядке? — раздаётся за спиной.

Я дёргаюсь. Давид снова рядом. Облокачивается на столешницу и смотрит на меня с весёлым прищуром.

— Помидоры гипнотизируешь?

— Нож, — бурчу я, краснея. — Он очень острый. Надо быть предельно сосредоточенной. Мало ли.

Скольжу взглядом по лицу Давида, якобы случайно цепляю. Его ленивая улыбка, игривый взгляд хищника завораживают меня и одновременно страшат. Он как чёртов пряник — так и тянет надкусить — и как чёртов кнут — от него следует держаться подальше, если не хочешь получить отметин.

Давид точно знает, какой эффект на меня производит. Ещё как знает.

— Осторожней, профессор, — насмешливо предупреждает он, следя за тем, как я нарезаю помидоры. — Если твои пальцы пострадают, у меня не останется выбора. Я ведь джентльмен и обязан буду тебе... даже с самыми деликатными задачами.

Его глаза скользят от моего лица, по ключицам, замирает на линии груди, а потом — ниже, к животу. На секунду мне кажется, что кожа там действительно нагревается. Словно он не просто смотрит, а касается. Ладонью. Прямо там, между моим либидо и душой.

Щеки заливает жаром, но я не отступаю. Медленно поднимаю нож, на кончике которого всё ещё висит капелька томатного сока, и лениво направляю его в сторону Давида:

— Бояться стоит тем, кто ворует чужую соль. Особенно если потом намереваются лезть… куда не надо.

Давид смеётся. Громко, открыто и легко. Его смех — искра, которая разжигает и моё желание смеяться. А также дурачиться, флиртовать, отпускать шпильки и провоцировать. Быть не только рациональной Мариной, профессором, мамой, женой, хозяйкой положения, а просто женщиной — живой, яркой, с пульсом, дыханием, блеском в глазах.

Он поднимает глаза — медленно, будто смакуя каждый сантиметр моих изгибов. И его зрачках отражается не просто игра, там желание, откровенное и дикое.

— Соль — не самое ценное, что я бы хотел у тебя украсть.

Он прикасается рукой к моей, когда передаёт миску для салата. Наши пальцы встречаются. Его тёплые, чуть загрубевшие, пахнущие специями, а мои — холодные, неуверенные. Этот контакт длится на полсекунды дольше, чем нужно.

— Ты дрожишь, — говорит он, не отпуская миски.

Хотелось бы соврать, что это из-за сквозняка, недосыпа и стресса, но невыносимо сложно врать, когда он вот так близко, да ещё и смотрит прямо в глаза.

— Это просто... много всего, — голос чуть хриплый. Смеюсь неловко. — Ты сам знаешь.

Он кивает, но не отступает. Мягко кладёт ладонь мне на плечо, будто спрашивая «можно ли?». Стою, замерев, и не дышу. Надеюсь, что он не уберёт руку, потому что тогда я рассыплюсь. Хотя если оставит — тоже.

Но он убирает.

— Мясо надо перевернуть.

Громкий смешок срывается с моих губ. Вот гад! В одну секунду — он наступает, а в следующую — говорит о мясе. Играет со мной, как паук с мухой.

И это, чёрт возьми, работает. Я в его сетях. И ни капли не жалею.

Смеюсь по-настоящему. И возвращаюсь к нарезке овощей.

***

К концу готовки воздух между нами напоминает небо перед грозой. Каждый взгляд, каждое случайное касание, каждое движение наэлектризовано на максимум. Любая секунда может стать решающей.

Садимся за стол и я первым делом пробую приготовленное Давидом мясо. Оно идеально. Нежное с привкусом дыма и соли, похоже поцелуй после долгой разлуки.

— Ты мог бы открыть ресторан, — бормочу с полным ртом. — Чёрт, кажется после этого ужина я стану от тебя зависима, — добавляю в шутку, отрезая ещё один кусочек мяса.

Давид смеётся:

— Лучше скажи, что согласна приехать ещё раз.

— Нет.

— А если признаюсь, что уже зависим от тебя? — спокойно спрашивает он.

Не флиртуя. Не дразня. Просто… серьёзно.

Горячая волна пробегает по спине. Сердце ускоряет работу. Не знаю, как реагировать. Шутки, игры резко в стороне.

— Тогда тебе стоит избавиться от этой зависимости, — качаю головой. — Я не подарок.

— Ты настоящая.

Тишина. Слишком звонкая и щемящая. Я отвожу взгляд. Всё становится чем-то большим. Настоящим.

Поднимаю бокал.

— За ужин, — стараюсь, чтобы голос звучал легко. — Всё очень вкусно. Правда. Ты талантлив. В кулинарии.

— Не только, — поднимает бокал в ответ, не отводя от меня глаз.

Выгибаю вопросительно бровь и делаю несмелый глоток. Пульс стучит в висках. Давид всё ближе, хотя и остаётся на месте. С каждой новой секундой расстояние между нами сокращается.

— Нам давно уже тесно в рамках приличия, — говорит он, с точностью считав мои мысли.

— Приличие — вещь относительная,

Слова звучат неуверенно, хрипловато. Он это слышит и усмехается.

— Знаешь чего я хочу прямо сейчас?

Отрицательно машу головой.

— Чтобы ты перестала быть приличной. Отпустила себя. Здесь. Со мной.

Давид обходит стол. Подходит ближе. Останавливается прямо за моей спиной. И снова, как тогда, кладёт ладонь мне на плечо. Только теперь без осторожности. Прикасается всей ладонью и медленно скользит пальцами вдоль ключицы, на миллиметр спускаясь к ложбинке между грудями.

— Скажи «нет», — просит он тихо, — и я остановлюсь.

Я молчу. Лишь резко вдыхаю. Кожа вспыхивает под его ладонью, будто она спичка, которой провели по краю коробка.

Его губы едва касаются мочки уха.

— Или скажи «да».

Поворачиваю голову навстречу. Смотрю ему в глаза. Мы так близко, что я чувствую, как вздымается его грудная клетка при каждом вдохе.

— Это глупо, — шепчу. — Мы... Это только усложнит… Всё.

Встаю на ноги.

— Жить в принципе достаточно сложно, — говорит он, наклоняясь. — Можно ждать слишком долго, но так и не дождаться подходящего момента.

И целует меня. Сначала осторожно. Изучающе. Чтобы меня спугнуть. Я не отстраняюсь и не отталкиваю. Пальцами скольжу по его шее, нахожу затылок. Вжимаюсь в него, поддаюсь и растворяюсь.

Поцелуй становится требовательным, глубоким. Мы хрипло стонем. Его язык встречается с моим. Он голоден, несмотря на ужин. Я тоже.

Всё тело откликается на поцелуй, от шеи до колен бежит волна предвкушения. Внутренности плавятся. Контроль тает, как сахар в кипятке. И я не хочу его спасать. Я хочу утонуть.

Рука Давида уже под моей футболкой, скользит по голой коже. И я, чёрт возьми, не хочу его тормозить. Не в этот вечер. Тяну ближе, целую в шею, в линию подбородка. Ладони скользят по спине, по бокам. Я, кажется, забыла, как это быть желанной. Забыла, как это — стонать от удовольствия. Давид возвращает мне память. Каждым прикосновением. Каждым вдохом. Каждым «ты прекрасна», прошёптанным между поцелуями.

С трудом добираемся до спальни, падаем в постель, путаемся в простынях, смеёмся и снова целуемся. Я состою из пульса, жажды и трепета. Я только женщина.

С ним.

Здесь.

Сейчас.

И когда всё случается — без спешки, без суеты, как медленная волна, как танец двух тел, двух нужд, двух страхов и надежд — я замираю. Понимаю, наконец, что жива.