Глава 16. Марина

Тело тяжёлое от сладкой истомы, каждая клетка будто пропитана густым, тягучим мёдом. В комнате полумрак. Узкие полоски света крадутся сквозь жалюзи, медленно расползаясь по полу, по простыням… по мужской спине.

Давид лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку. Спина обнажена. Мускулистая, загорелая, с лёгкой россыпью веснушек под лопатками. Глажу её взглядом, не осмеливаясь протянуть руку.

Я должна, наверное, чувствовать раскаяние. Смятение. Стыд, в конце концов. Так ведь было бы правильно? Начинать утро после запретной ночи с гнева на саму себя, на свою слабость? Со стыда за павшие без боя границы дозволенного? Со всепоглощающего чувства вины — перед собой, перед миром, перед прошлым?

Если во мне и есть эти чувства, то они покоятся где-то глубоко в тёмных чуланах души, заваленные иными страхами, обязательствами и бесконечным «надо».

Намеренно не иду туда. Остаюсь в настоящем — в этом размеренном утре, в умиротворённой тишине, в хрупкой иллюзии, что прошлая ночь — именно то, что мне было нужно.

Осторожно выскальзываю из-под одеяла. Подхватываю с пола футболку и бельё, одеваюсь уже за пределами спальни. Не из стеснения перед спящим Давидом. Просто хочу сохранить утро таким, каким оно есть: чистым, медленным, без лишних звуков.

На кухне — остатки вчерашнего вечера. Недоеденное мясо, засохший картофель, приборы, оставленные как попало. Салфетка с пятном соуса, об которую я вытирала пальцы, смеясь над шуткой Давида.

— Я хочу, чтобы ты отпустила себя. — признался он вчера.

А потом подошёл и поцеловал. Я перестала сопротивляться через секунду, и — впервые за долгое время — мне было нестрашно. Было... так правильно. Неуместно, нелогично, рискованно, но всё равно правильно.

Смотрю на стол и в груди снова вспыхивает пожар. От голода за мужскими прикосновениями, за поцелуями, за тем, какой я была вчера.

Вибрация телефона, забытого в сумке, пробивается сквозь толщу мыслей. В такую рань буднишнего дня могут звонить только с кафедры. Опять что-то случилось.

Подхватываю колючий плед с дивана, накидываю его на плечи и выхожу на крыльцо. Утро свежее, даже чем ожидалось. Воздух влажный, деревья и трава покрыта росой. Здесь не слышно города, не пахнет обязанностями. Здесь я могу быть просто собой. Хотя бы ненадолго.

На экране номер заведующей. Если она в семь утра — значит действительно горит.

Ответить или не ответить?

Телефон гудит в руке, будто проверяет — я ещё прежняя? Или уже другая?

Знаю себя. Стоит только услышать нужный тон, и я снова стану «Мариной Юрьевной, выручите, пожалуйста». И я выручу. Как всегда. Потому что так надо. Так правильно. Так принято.

Тяну ещё пару секунд. Раскачиваюсь на стопах. Вперёд, назад. Свобода или долг? Остаться или бежать?

Наконец, делаю глубокий вдох и принимаю вызов.

— Да, доброе утро.

— Марина Юрьевна, извините, что рано, — голос заведующей потрескивает, где-то на фоне шум — открытые окна, суета, чужие голоса. — У нас чрезвычайное происшествие. Андрей Григорьевич в больнице, а у него сегодня встреча с делегацией из Германии. Вы бы не могли…

Она даже не договаривает, а я уже мысленно в кабинете. Уже вспоминаю цель их визита, составляю примерный распорядок дня. Прокручиваю мысленно, в чём поеду.

— Сколько у меня времени?

— Они будут в десять. Вы же сможете?

Смогу. Если поспешить. Конечно, смогу.

Как всегда.

Иногда мне кажется, что я живу только потому, что всегда могу.

Чёрт возьми, как же я устала от этого. Не хочу быть функцией, не хочу этих дурацки правил. Я хочу быть женщиной, у которой была фантастическая ночь с мужчиной. Не мужем.

И я ни черта не жалею об этом.

— Хорошо, — говорю я. — Я буду.

Заведующая с облегчением выдыхает, она сорвала джекпот. А я… чувствую, как внутри сжимается тонка пружина. Я снова отдала себя. Чуть-чуть. Но всё же отдала.

Сбрасываю вызов и громко выдыхаю. Воздух выходит из меня со свистом, натужно, как из пробитой камеры. Пальцы сжимают гаджет. Не хочу ехать.

Мне всё ещё страшно выходить в люди. Все сплетни, перешёптывание, ехидные взгляды… Век бы их не видеть и не слышать.

Но сидеть в панцире так долго нельзя. Я не черепаха. Я человек. Женщина. Пора смотреть собственным страхам в лицо. Пора просто быть собой. Не только с Давидом, но и со всем миром.

За спиной хлопает входная дверь. Оборачиваюсь и улыбаюсь.

Давид идёт босиком прямо ко мне. В одних спортивных штанах, с кружкой кофе в руке. Даже отсюда слышу этот насыщенный, бодрящий аромат с горчинкой.

Такой, какой я люблю.

Видимо, он запомнил. Или угадал. Первое и второе одинаково опасно. Угадывают только те, кто внимательно смотрит. Запоминают те, кто хочет остаться.

Смотрю на него беззастенчиво, с лёгким внутренним хмелем. Давид держит форму, его живот рельефный и подтянутый. На груди есть негустая поросль волос, в которую так и хочется запустить пальцы. Плечи широкие и мускулистые.

Не удерживаюсь от шутки:

— Случаем, нет где-нибудь в продаже календаря с твоими фотографиями? В форме спасателя или полицейского?

Давид усмехается уголками губ. Подходит вплотную. Жар его тела мгновенно передаётся мне. Кружку с кофе он ставит на перила, полностью концентрируя внимание на мне. Властно обнимает за талию. Не успеваю пошутить второй раз, как его губы прижимаются к моим.

Поцелуй жадный, словно он с голодухи. Будто наша ночь была для него слишком короткой. Будто боится, что я растворюсь через мгновение.

Не сопротивляюсь. Растворяюсь в поцелуе с не меньшей жаждой. Колени мягко подгибаются, а сердце бьётся об рёбра, норовя выскочить из груди.

Когда мы отрываемся друг от друга, я уже дышу иначе. Глубже. Медленнее. С хрипотцой. Мы как соучастники преступления, слишком довольные собой, чтобы сожалеть о провёрнутой афере.

— Как ты?

Я теряюсь с ответом. Столько всего внутри. И лёгкость, и гордость, и смятение, и страх. Всё вперемешку. Даже капля вины внезапно проскакивает. Но вместо исповеди я выбираю самое простое и привычное:

— Всё хорошо. — Виновато улыбаюсь. — Давид, мне надо ехать обратно. На работу вызывают. В университет делегация из Германии приезжает. Я должна их встретить.

Давид прищуривается. Его улыбка становится немного колкой, а в глазах появляется сомнение. Сканирует пристально, пытаясь понять, не убегаю ли я.

— Так быстро возвращаемся в реальность?

Пожимаю плечами, подбирая кружку кофе с перил.

— Я всё ещё действующий сотрудник. Как бы ни было мне здесь, с тобой хорошо, но надо возвращаться.

Он не двигается, только смотрит прямо в мои глаза. Он знал, что это случится. Догадывался, что я не останусь. Ждал, что я сбегу.

Делаю маленький глоток бодрящего напитка. Обжигающее прикосновение горячей жидкости к языку не даёт мне дрожать.

— Я не жалею, — говорю тихо. Звучит как оправдание, но мне всё равно. Я хочу чтобы он знал правду. Я действительно ни о чём не жалею.

Он кивает.

— Я тоже.

***

Не успеваю смыть с себя ни запах Давида, ни следы своих эмоций. Они сидят глубоко под кожей, как чернила спонтанной татуировки, сделанной в приступе бездумной страсти. Пять минут на душ — это слишком мало после ночи, полной горячих прикосновений, обрывков фраз и дыхания в унисон. До сих пор ощущаю, будто он стоит за моей спиной, касается тёплой ладонью поясницы, скользит губами по плечам.

Впопыхах вытираю мокрую кожу, натягиваю бельё и парадный брючный костюм. Волосы сырые, поэтому скручиваю их в небрежный пучок. Попробую досушить в машине, включив обогрев салона на максимум.

Времени на сборы катастрофически мало. Из-за упрямства Давида и его маниакальной любви к сытным завтракам мы выехали из посёлка позже, чем требовалось. Пришлось пихать в себя два жареных яйца с зеленью, чтобы Давид не переживал, что на глазах у немецкой делегации меня свалит голодный обморок.

Прыгаю за руль и мчу по улицам в сторону университета. Лихорадочно прикидываю, насколько конкретно опаздываю. Шесть минут. Ещё терпимо. Но следующий светофор увеличивает этот показатель вдвое.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Провожу щёточкой туши по ресницам. Кто-то сзади сигналит, и я вздрагиваю. Черная клякса красуется под глазом.

— Да иди ты, — шепчу сквозь зубы, опуская щёточку в футляр.

Тянусь к бардачку за влажными салфетками.

Джип продолжает сигналить. Загорелся зелёный. Кидаю в зеркало заднего вида гневный взгляд.

— Уймись, торопыга! Ты не за рулём скорой помощи, чтобы я обязана была уступать дорогу. — Сигналю в ответ. — Пошёл ты.

Трогаюсь с места. Одной рукой пытаюсь исправить огрехи наспех нанесённого макияжа, другой держу руль. Жаль, что нет ещё третьей руки, хотелось бы ею придерживать здравый смысл.

Минуты опоздания растягиваются до десяти. Тарабаню пальцами по рулю. Заведующая будет в бешенстве. Ну и чёрт с ней. Я на законном больничном, имею право вообще не приезжать никуда.

На парковке у главного корпуса бросаю машину, не заботясь ни о разметке. Бегло осматриваю себя в боковом зеркале. Немного взъерошена, глаза непривычно яркие, но в целом пойдёт. Правда губы всё ещё припухлые, но будем надеяться, что никто не догадается, что это от жарких поцелуев.

Хватаю сумку и, как торпеда, мчусь ко входу.

Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Университет не прощает слабости. Здесь каждая походка равносильна заявлению. Мимо проходят коллеги — кто-то просто кивает, кто-то с интересом разглядывает. Замечаю каждого, но не фиксируюсь ни на ком конкретном. Не до того сейчас.

На ступеньках меня ловит Оля.

— Марина Юрьевна! Ну наконец-то! Как вы? — её глаза светятся искренней радостью.

— Уже лучше. Гораздо, — отвечаю тепло. — Спасибо.

— У нас тоже есть хорошие новости, — лепечет она, бросая в мою сторону заинтересованный взгляд. Она единственная, кто знает что на самом деле случилась между мной и Виталиком. — Почти закончены расчёты по первому блоку данных. Там такие цифры, вы будете в восторге. Ребята готовы вам всё показать, как только скажете.

Киваю.

— Оль, ты в курсе, где делегация из Германии? — прерываю её мягко, но чётко.

— Уже в университете. Заведующая повела всех к себе, чтобы чаем или кофе... — Оля чуть склоняет голову и понижает голос: — Ну или чем покрепче их напоить перед экскурсией по корпусам.

Улыбаюсь. Это только мне на руку.

Переступаю через ступеньку, чтобы поспешить.

— Марина Юрьевна? — окликает ещё раз ассистентка. — Вы сегодня прям... светитесь, — и исчезает, оставив после себя только запах растворимого кофе и лёгкой парфюмерии из массмаркета.

Мои щёки едва заметно краснеют.

— Спасибо, Оль.

Иду дальше, не оборачиваясь. Улыбаюсь ещё шире, осмысливая по новой Олины слова. Что-то во мне действительно изменилось. Во мне и правда будто огонь разжёгся.

У дверей заведующей притормаживаю, чтобы отдышаться. Четыре секунды на вдох, десять на выдох.

Кожа всё ещё горит. И не только от слов Оли. Прикосновения Давида фантомом проскакивают по разным участкам кожи. Его губы. Царапание бороды. Лёгкие укусы. Настойчивые поцелуи. За одну ночь он въелся под кожу, как дым от костра, и даже гель для душа не помогает.

Глупая полуулыбка расползается на губах, когда я снова тону в воспоминаниях о Давиде. Мимо пробегает парочка опаздывающих студентов. Их топот возвращает меня в реальность.

Марина, соберись. Не время. И не место.

Стучу в нужную дверь и захожу без паузы, на ходу надевая на лицо деловую маску.

— Доброе утро, — произношу спокойно и чётко. Моя академическая броня снова на месте.

В кабинете помимо заведующей ещё трое представителей немецкой стороны. Она бросает на меня строгий, почти режущий взгляд, но молчит. При гостях — никаких разборок.

Но позже мы с ней ещё непременно обсудим моё пятнадцатиминутное опоздание. Потом. В деталях. С объяснительными и паузами не для слабонервных.

Позже. После обхаживания немцев. Они сейчас в приоритете.

— Frau Savchenko! Guten Morgen! (1) — радостно приветствуют немецкие гости.

— Guten Morgen, meine Herren. Es freut mich sehr, Sie zu sehen, (2) — расплываюсь в ответной улыбке и протягиваю им руку.

-----

1) — Госпожа Савченко! Доброе утро!

2) — Доброе утро, господа. Я очень рада вас видеть.