Глава 18. Марина

Фарами охватываю выбеленные столбы, какие-то сарайчики, проржавевшую сетку-рабицу, натянутую больше «для галочки», чем для защиты. В голове запоздало всплывает мысль: не маньяк ли Давид?

— Очень вовремя, Марина, — бормочу себе под нос.

Съезжаем на подозрительно неосвещённую грунтовку, обросшую сухим кустарником и высокой травой. Здесь будто сама земля что-то прячет.

С подозрением кошусь в экран навигатора, на карте безымянный пустырь. Вокруг никого. Ни машин, ни света, ни людей. Только машина Давида и моя.

Колёса шуршат по песку. Шумит море.

За очередным поворотом перед нами распахивается вечернее небо, усыпанное остроконечными звёздами. Линия горизонта почти стёрлась.

Спокойствие. Полное.

Какой-то другой мир, затерянный на краю карты.

Чуть сбавляю скорость.

— А не староваты ли мы, Давид, для ночёвок на пустынном пляже? — усмехаюсь сама себе.

Давид меня, конечно, не слышит. Он за рулём своей машины уверенно катит дальше по ухабистой дороге, а я — за ним, как послушный спутник в ночи.

Где-то в районе солнечного сплетения ещё пульсирует ядовитый осадок после разговора с Виталиком. Гоню его прочь, но он липкий и тягучий, никак не отпускает. Пусть делает что хочет, мне всё равно.

Переезжаем ещё один бугор.

И я вижу его. Светящееся, одинокое чудо.

— Да ладно?!

Маяк.

Огромный, молчаливый, с круглой башней, вспарывающей небо, и окном, мигающим сквозь фиолетовый сумрак. Сказочный гигант, что замер, охраняя границу между миром и бесконечностью.

Даже не сразу понимаю, что улыбаюсь от уха до уха. Чистый, неописуемый восторг. Я как ребёнок, которому впервые показали фокус и достали из шляпы настоящего белого кролика.

Глушу двигатель. Зыркаю через лобовое стекло на белого гиганта. Он и правда настоящий. Не нарисованный, не кадр из фильма.

Давид выходит из авто и сразу поднимает воротник пиджака. Здешний ветер мгновенно пробирается под одежду.

— Все, кто узнают про это место, подлежат ликвидации? — шучу я, закрывая салон.

— Возможно, — несмотря на царящий полумрак, вижу как он хитро улыбается.

Качаю головой. Боже, ну конечно. Таинственность — это же вторая кожа Давида. Он редко отвечает прямо, и я даже не знаю, раздражает меня это или подогревает интерес. Возможно, и то и другое.

— Но ты мне нравишься. Так что… попробуем отсрочить твою ликвидацию, — добавляет он через секунду и уверенно шагает к дверям домика, аккуратно пристроенного к маяку. Отодвигает плоский камень у порога и вытаскивает ключ.

— Только не говори, что это ещё одна твоя собственность и ты тут периодически ночуешь?

Давид смеётся.

— Хорошо, не скажу.

Открыв дверь, он жестом приглашает меня войти. Теряю дар речи. Домик встречает теплом. Никакой сырости, никакой плесени или ветхой мебели. Пахнет деревом и чем-то неуловимо сладким — то ли сандал, то ли ваниль. Под ногами скрипят половицы, как будто здороваются.

Сердце трепещет от того, насколько всё тут... обжито. Полки с книгами, мягкий плед на диване, тлеющий камин. В углу висит гитара. Не удивлюсь, если она настроена.

Небольшая гостиная плавно перетекает в такого же размера кухню с необходимым набором техники.

— Такое чувство, — говорю тихо, оборачиваясь к Давиду, — будто кто-то вышел из дома, как только мы вошли.

— Возможно так и есть, — отвечает он снова.

Закатываю глаза. Опять это вездесущее «возможно».

— У тебя есть сообщник? Вместе подрабатываете на пол ставки смотрителями маяка?

Давид не торопясь разминает плечи, как будто только что закончил смену. Подходит к камину, чтобы докинуть в него полено.

— Что поделаешь. Люблю я высоту и одиночество, — усмехается оглянувшись.

Сажусь на край дивана. Он пахнет немного пеплом и морской солью. Долго смотрю на разгорающийся огонь. Вот он, Давид. Мужчина, с которым я не планировала ничего. Ни свиданий, ни маяков, ни даже банального «а вдруг». А сейчас мы здесь. В приюте хмурых романтиков. Именно так я мысленно буду называть это место потом.

Трещит горящая древесина, за окном завывает ветер. Но здесь тепло. Не только физически, но и душевно. Телефон в сумке, слава богу, тоже молчит.

Давид шарит по шкафчикам, достаёт с полок чашки и чай, включает электрочайник. Делает всё без суеты, с завораживающим спокойствием.

— Часто приводишь сюда женщин? — задаю вопрос с подковыркой.

Он качает головой.

— Нет. Они убегают от страха ещё на повороте с трассы.

— Я тоже испугалась, путь и правда жуткий. Но лень было разворачиваться, — смеюсь нервно. — Всё-таки бензин сейчас недешёвый.

Давид садится на диван, не вплотную, но достаточно близко ко мне. Чувствую тепло его плеча, его пытливый взгляд.

Молчим. Минуту. Другую. Третью.

— Чего хотел Виталий? — говорит он вдруг. — После разговора с ним ты не смотришь мне в глаза.

Плечи предательски вздрагивают. Поджимаю губы. Вздыхаю. Не хочу говорить о муже в этом волшебном месте.

— Всё в порядке, — качаю головой и усмехаюсь. — Он просто… Виталик.

Давид садится в пол оборота, упирается локтем в спинку дивана. Смотрит внимательно, слегка давяще. Отвлечь его новой шуткой не получится.

— Марин, — говорит мягко. — Он опять угрожал?

Молчу. Секунду. Две.

И всё же выдыхаю:

— Всё началось на том ужине, где Даша и Стас собрали нас вместе, чтобы познакомиться. Как-никак будущие родственники. Сваты.

Давид не двигается. Только чуть сужает веки.

— Я тогда вышла, чтобы поговорить по телефону. Ассистентка сообщила про пожар в научном корпусе…, — усмехаюсь, глядя на огонь в камине. — Я думала, что это худшее что может со мной случиться. Но потом…, — сглатываю, — увидела, как Виталик… целуется с другой женщиной.

Давид не меняется в лице. Не ведёт бровью, не охает. Только пальцы медленно сжимает в кулак.

— Ты её узнала?

Усмехаюсь.

— Сложно не узнать ту, с кем пять минут назад сидела за одним столом. — делаю глубокий вдох. — У Виталика роман с Ксенией, твоей бывшей женой.

— Трындец!

— Не то слово, — моя улыбка больше похожа на судорогу.

Растираю похолодевшими пальцами брюки на бёдрах. Признание не принесло должного облегчения и наоборот ещё больше всё запутало в моей голове.

Немного поразмыслив, Давид уточняет:

— Даша, я так понимаю, не в курсе?

Качаю головой.

— Я не смогла сказать, — мой голос звучит глухо и безжизненно. Трогаю волосы, приглаживаю и заправляю их за ухо. Опять.

— Почему?

— Дочери тянутся чаще к папам, слышал про такое? Вот у нас именно так было всегда. Между ними особое родство, Пока я была в университете, Виталик возил её на танцы и рисование, читал книжки, учил кататься на велосипеде.

Во мне начинает дрожать каждая жилка. Словно я сама себя подтачиваю изнутри.

— Если я скажу ей правду..., — делаю паузу на глоток воздуха. — Она не только в отце разочаруется, а и во всех мужчинах. Для неё Виталик — образец, эталон мужчины. Она всегда хотела, чтобы её молодой человек был похож на папу… чертами характера, поведением, взглядами.

— Твоя дочь давно уже взрослая и самостоятельная личность. Марин, ты её совсем недооцениваешь. Даша со всем справится.

— А если нет? Что если она начнёт копаться в себе? В воспоминаниях? Или начнёт винить Стаса? Ксения ведь его мать. Любовница её отца — его мать. Разве счастье детей стоит того?

— Правда — всегда стоит того, чтобы быть сказанной, — бросает он поперёк.

Дёргаюсь.

— Да кто вообще так решил? — срываю голос. — Почему все думают, что правда — волшебная таблетка от всего на свете? Скажешь её и сразу все проблемы исчезнут, трава станет зеленее, а люди счастливее?

Хожу по комнате, как загнанная в угол тигрица. Проснувшаяся тревога уже добралась до горла, сдавливает гортань ледяными пальцами.

— От вранья всегда разит гнилью, — отвечает он жёстко, — даже если его припрятать в красивой коробке.

— Я не вру. Я молчу. Это разные вещи!

— Марина… — Давид встаёт с дивана и делает шаг ко мне. Обхватывает ладонями шею, нежно проводит пальцем по подбородку. — Ты думаешь, что защищаешь её, но на самом деле... забираешь возможность решать самой. Это страх, Марин.

Давида всё такой же: сдержанный, прямой, спокойный. До тошноты.

— Да, я боюсь! — взрываюсь. Отбрасываю его руки и отступаю в сторону. — Боюсь, что моя дочь как на врага. Разочаруется в мужчинах, обвинит во всём меня. Она прямо сейчас строит свою семью, Давид. Они со Стасом так счастливы. Правда всё разрушит.

— Даша и Стас — взрослые. Ты не можешь жить за них.

— Как мать я имею право уберечь своего ребёнка от боли. Достаточно того, что боль поедает меня каждую ночь.

— Это то же самое, что клеить пластырь, когда надо вырезать аппендицит — бомба замедленного действия. Чем дольше тянуть, тем мощнее будет взрыв. Рано или поздно правда всплывёт. Даша узнает от кого-то другого… И тогда ты для неё будешь не защитницей, Марина, а соучастницей.

Я задыхаюсь.

Давид попадает в болевую точку. Чётко и метко. Злюсь. На него. На себя. На Виталика с его любовницей. На всю ситуацию в целом.

— Предлагаешь устроить скандал? — бросаю в сторону Давида, остановившись у камина. От огня идёт жар, но мне всё равно холодно. — Вот так просто прийти и скинуть на голову дочери взрывную новость? Дорогая Дашенька, милая, твой отец спит с твоей будущей свекровью. Так надо, по-твоему? Ой. Это ведь не вся правда. А я, Даш, сплю с твоим почти уже свёкром. Вот такая у нас весёлая карусель. Парам-пам-пам!

В зрачках Давида мелькает вспышка ярости. Пуговицы рубашки натягиваются, когда он делает глубокий вдох.

Я таки вывела его из себя.

Закрыв глаза, он медленно выдыхает.

— Марина, — говорит чересчур спокойно, с нотами стали в голосе. — Я не говорил, что это будет просто. Правда всегда горькая на вкус.

— Тогда иди и расскажи её Стасу! — Резко отворачиваюсь и ухожу к окну.

За стеклом ночь. Море чёрное, как чернила, в нём нет ни бликов, ни отражений. Только бездонная, непроглядная темнота. Дышу тяжело. Лёгкие горят изнутри, как будто дышу огнём.

— У тебя всегда всё так просто, — говорю сквозь зубы. — Прямо, чётко, линейно. Но у меня совсем не так. У меня дочь, у которой свадьба всё ближе. Работа, где нельзя быть истеричной. — Смеюсь натужно. — Я не могу просто взять и крикнуть всем, что мой муж спит с другой, а со мной не хочет разводиться.

Давид молчит, и это ещё больше подстёгивает меня к выплёскиванию скопившегося гнева.

— Уверенна, что ты считаешь меня слабачкой. Возможно так оно и есть. Я не хочу рушить Дашину счастливую жизнь.

Я сжимаю шторы в кулаке, ногти впиваются в ткань. Слёзы накатывают быстро и резко. Сначала одна сбегает с ресниц по щеке. Потом другая. Держу спину прямо, подбородок задран вверх.

Тяжёлые шаги Давида слышны за спиной. Он подходит ближе.

— Я думаю, что ты живёшь чужими страхами и цепляешься за иллюзию стабильности. Но её уже нет, Марин…

Его руки — сильные и тёплые — обвивают талию. Инстинктивно пытаюсь их скинуть, но он сильнее.

— Не трогай. Не надо.

— Иначе ты не была бы сейчас со мной здесь, — целует в висок.

— Я не могу, Давид... — шепчу, качая головой.

— Хочешь прекратить всё? — спрашивает без эмоций.

Стоим вплотную, моя спина прижата к его груди. Слышу телом, как у него грохочет сердце, ритм похож на барабанную дробь. Тяжёлое дыхание цепляется за мои волосы, скользит по затылку и шее.

Тяжело дышу. Ситуация безвыходная. Тупик. Обрыв. Безнадёга.

Сдаваясь, припадаю затылком к его плечу.

Слёзы и дальше катятся по щекам.

— Нет, — шепчу почти беззвучно. — Но когда я расскажу Даше всю правду, нам придётся.