Глава 19. Марина

Кажется, после той ночи в маяке мы с Давидом, не сговариваясь, пускаемся во все тяжкие. Прежняя размеренная жизнь, наполненная планами и мечтами, лопнула, как мыльный пузырь, и осталась только жадная, безумная потребность друг в друге. В каждом касании, в каждой искре, что появляется во взгляде, когда мы остаёмся наедине.

Каждая наша встреча похожа на глоток чистого воздуха среди задымленных улиц.

По вечерам мы сбегаем из города и воруем немного счастья у вселенной. То на окраине снимем гостиничный номер, где пахнет дешёвым кондиционером для белья и горьким кофе. То сядем в крошечном ресторанчике на объездной трассе, где до отвала наедаемся пряными пловом и шашлыками. Но чаще всего мы просто едем к Давиду в квартиру и скрываемся та от внешнего мира до самого рассвета.

После таких ночёвок я несколько раз даже пропускала звонок будильника и опаздывала на лекции. Просыпалась только когда телефон начинал трещать от горы уведомлений и десятка гневных голосовыми сообщений от заведующей кафедры.

— Марина Юрьевна, это уже переходит все границы! — возмущённо сопит она в микрофон.

Слушаю эти записи, зарываясь в простыни, но не улавливаю смысла. Всё о чём могу думать, — это запах Давида на коже. Такой тёплый и чуть пряный, вызывающий улыбку без причины.

Знаю, что должна чувствовать стыд. Но вместо него только странный, безрассудный восторг. Кто бы мог подумать, что на пятом десятке своей жизни я начну бунтовать против своей же системы ценностей, правил и принципов?

Студенты, наука, педагогические звания, отчёты кафедры — всё это по-прежнему остаётся важной частью моего мира, но уже не является его главным смыслом. Теперь мои границы значительно шире, объёмнее и разнообразнее. Выходя из университета, я больше не чувствую, что минул очередной ничем ни примечательный день.

Теперь после пар я чувствую, что всё только начинается.

Здесь.

Сейчас.

С минуты на минуту.

Когда его губы касаются моих. Когда он шепчет на ухо самые глупые слова на свете. Когда я хохочу как девчонка, забывая рядом с ним обо всём, что было до…

Без оглядки. Без стеснения. Без рассудка.

Проживаем с Давидом каждую нашу встречу как в последний раз. Потому что знаем — очередной рассвет может стать решающим и навсегда разлучить нас.

Сегодняшний вечер должен был стать таким же уютным и нежным. Наполняем его тишиной и страстью, в которой намереваемся раствориться без остатка.

Но входная дверь хлопает слишком резко и неожиданно.

— Пап?! Ты дома? — раздаётся в прихожей голос Стаса.

Я цепенею. Давид тоже — на мгновение застывает с рубашкой в руках, а потом коротко ругается и кидает её в кресло. Сердце прячется в пятки.

— Чёрт. Забыл, что у него есть дубликат ключей. Я быстро, — шепчет он мне прямо в губы, прежде чем выйти из спальни.

Поспешно застёгиваю пуговицы на блузке, но из-за дрожи ничего не удаётся. Пытаюсь за испуганным сердечным галопом расслышать о чём говорят Давид и Стас.

Их голоса становятся громче или мне кажется?

Оглядываюсь по сторонам. Что делать? Что. Мне. Делать?

Меряю шагами комнату. Мозг генерирует жуткие сценарии того, как Стас заходит в отцовскую спальню и видит меня.

Мать своей невесты.

Растрёпанную.

Полуголую.

В спальне своего отца.

Меня бросает в жар, потом в холод. Сжимаю виски руками, стараясь дышать ровно. Сердце колотится, как бешеное, каждая секунда растягивается в бесконечность.

Слышу, как на кухне скрипят стулья, как хлопает дверца шкафчика, как шумит вода в кране. Давид расслабленно смеётся, в интонациях никаких намёков, что в его спальне кто-то прячется.

Выдыхаю и сажусь на край кровати. Перебираю пальцами волосы, чтобы разгладить их. Надо просто переждать. Стас сейчас уйдёт и я… Я тоже поеду домой. Не сразу, конечно, выжду минут двадцать, пока Стас отъедет на приличное расстояние от дома отца.

Мы слишком расслабились с Давидом, ведём себя безрассудно и неразумно, не задумываемся о последствиях. А они будут… Непременно будут, если и дальше будем вести себя как два влюблённых подростка.

Когда наконец слышу, как за Стасом хлопает входная дверь, то тут же вскакиваю на ноги. Из меня будто последний клочок терпения вырвали. Давид входит в спальню, тяжело дышит. Глаза налиты голодом, плечи напряжены.

Не успеваю сделать и шага, как он хватает меня за талию и вжимает в себя. Его губы молниеносно врезаются в мои, в них столько жажды, как будто не пил месяцами.

— Давид… Давид…, — шепчу ему в рот и закрываю глаза. Мой разум борется со сладкой агонией, которую порождают мужские пальцы, блуждая по моему телу. — Нам нельзя... Давид… Мы должны… Это прекратить.

Но он будто меня не слышит. Или не хочет слышать. Его пальцы уже добрались до пуговиц моей блузки, он дёргает их, недоумевая, почему я снова спрятала себя за слоем ткани.

— Нас едва не поймал твой сын… Это знак, — выдыхаю, уклоняясь от следующего поцелуя. Давид не теряется и сразу осыпает ласками мою шею. Пытаюсь остановить его, цепляясь руками за его запястья. — Нам нельзя больше… Понимаешь? Нельзя.

Он угрожающе рычит мне в шею, щекочет бородой ямочку над ключицей. Сильнее сжимает мои бедра. Словно сам себе не принадлежит.

— Марина, — хрипит в губы, уперевшись любом в мой лоб. — Ты моя, Марина. Моя.

Каждая клеточка тела, каждый нерв и венозный сосуд отзывается на его слова. Горю от этих прикосновений. Ноги слабеют под натиском его уверенного и беспрекословного тона.

Рушатся последние кусочки воли от его безумного, бездонного взгляда.

— В субботу… я обедаю с Дашей, — с трудом отрываюсь от его губ. — Там… Я всё ей расскажу. Дальше тянуть нельзя.

Давид мотает головой, как мальчишка, который не хочет слушать слово «нет». Его ладони пробираются под ткань блузки, гладят по спине, оставляя после себя ожоги.

— Мы справимся, — шепчет он, нащупывая губами чувствительную точку на мочке уха. Тело пронизывает электрическим разрядом. — Всё будет хорошо.

Я пытаюсь сопротивляться — честное слово, пытаюсь, — но мои руки сами тянутся к нему, вцепляются в волосы, за воротник рубашки. Молю о большем.

— Эта ночь последняя, — выдыхаю сквозь поцелуй. — Утром... утром мы попрощаемся.

Давид подталкивает меня к кровати, по его взгляду ясно, что сил терпеть уже нет.

— Я не отпущу тебя, — шепчет, нависая надо мной.

Глупо было верить, что он меня поймёт. Глупо было говорить ему об этом сейчас. Открываю рот, чтобы возразить, но он затыкает меня очередным поцелуем. И я сдаюсь. Снова. Таю под ним, как воск в жаркой печи. Моя решительность, разумные доводы, страхи и угрызения совести — всё рассыпается как пыль и исчезает в ночи.

Остаётся только Давид.

Только его руки.

Только губы.

Только мы и эта ночь.

Запоминаю какой он на ощупь, на вкус, на запах. Записываю на коже пальцев каждый изгиб, каждую впадинку. Строю воображаемую карту его тела, отмечаю родимые пятна и шрамы.

Ласкаю любя.

Засыпаю, слушая, как его сердце бьётся у меня под ухом. Так ровно и чётко: бам, бам, бам, бам. Повторяю этот ритм губами, чтобы лучше запомнить. Вдруг больше никогда его не услышу.

***

Экран ноутбука постепенно меняет холодную подсветку на тёплую. Тру уставшие глаза. Сижу за расчётами несколько часов. Надо бы встать, размяться, поесть — но пока в голове держится хрупкая логика этих уравнений, прерываться страшно. Всё может рассыпаться, если дать себе передышку.

— Затраты на реконструкцию — минус восемь процентов, период окупаемости сокращён на три месяца... — шепчу себе под нос и делаю очередную пометку в блокноте.

Наконец-то мы приближаемся к точке, на которой застыл проект перед пожаром. С финансированием, которое предоставил Давид, плотина простоя прорвана. Работа идёт потоком, захлестнула всю команду, и несёт нас стремительно вперёд. Кажется, у нас наконец-то есть реальный шанс закончить исследование вовремя.

Сохраняю несколько копий файлов на облако. Потом — ещё одну на внешний диск. И ещё одну — в домашний ноутбук. На всякий случай. Если мир снова вздумает рухнуть, хотя бы останется копия нашего труда.

Экран телефона вспыхивает. Сообщение от Давида: «Встретимся?».

Улыбка сама рвётся на губы. Глушу её в зачатке. Нельзя расслабляться. Нельзя позволить себе слабость. Мы должны остановиться.

Отвечаю сухо, словно хлёстко щёлкаю кнутом: «Не могу. Работаю».

Возвращаюсь к файлам, но телефон снова оживает:

«Уже вечер пятницы. Пора отставить дела до понедельника. Я знаю, что ты дома».

Поднимаю глаза к окну. Вечер давно укутал город. Уличные фонари рвут темноту мягкими золотистыми пятнами.

Шучу в ответ, пытаясь сохранить дистанцию:

«Слежка уголовно наказуема. Будешь сидеть вместе с преступниками, оно тебе надо?».

Давид отвечает мгновенно:

«Тогда спаси меня от заточения и согласись на свидание».

Прикусываю губу. Воздух тяжело выходит из лёгких. Это ловушка. Красивая, изысканная ловушка, пахнущая свободой... и чем-то сладко запретным.

Печатаю быстро, ставлю новый щит:

«Мы не можем, Давид. Завтра у меня обед с Дашей».

Пауза. Минутная, не больше.

Затаиваю дыхание, словно готовлюсь прыгнуть в незнакомую воду.

«Обещаю вернуть тебя домой к двенадцати. Без потери башмачков, в настоящей карете».

Фыркаю невольно от смеха. Упрямый как бык. Очаровательный как дьявол. Чёрт его побери.

«В моём возрасте Золушки возвращаются домой не в полночь, а максимум в девять. И вместо хрустальных туфелек — тёплые тапочки».

Давид отвечает, как всегда, дерзко:

«Да хоть в шерстяных носках — по барабану. Хочешь в девять — верну в девять. Соглашайся, Марин. Я скучаю».

Поджимаю губы, и машинально поправляю ворот халата.

Пальцы дрожат:

«Сложный случай. Такую зависимость надо лечить постепенным отлучением».

Давид:

«Ты сейчас серьёзно сравнила себя с пагубной привычкой?»

Поправляю:

«Скорее с реабилитацией. Болезненной. Долгой. Малоприятной».

Давид:

«Тогда я согласен на любые муки».

В груди медленно разливается удушающая нежность. Если бы всё было так просто — взять и шагнуть навстречу счастью. Без оглядки на людей. Без цепких пальцев приличия и удушающей морали.

Но, увы, в реальной жизни нельзя просто брать, что хочется.

«Мне нужно закончить расчёты», — пишу ему и с усилием воли возвращаюсь к файлу проекта. Меня ждут холодные цифры и ровные линии графиков. Команда рассчитывает на меня. Я должна быть их несокрушимым стержнем.

Давид:

«Можешь сидеть с ноутбуком возле меня. Я не буду мешать. Буду тихим, как мышь».

Отвечаю на лету:

«Ты не умеешь быть тихим».

Давид:

«Постараюсь ради тебя».

На миг закрываю глаза. Впитываю его слова, как пересохшая земля жадно вбирает в себя первую каплю весеннего дождя. Как тут не поддаться соблазну, когда он так отчаянно, так искренне просит о встрече? И всё равно — минута это будет или целая ночь. Ему важна каждая секунда со мной.

Нет, я должна держаться.

Печатаю:

«Давид, я не могу. Правда. Если я позволю себе больше, то не остановлюсь».

Давид:

«А я и не прошу остановиться».

Делаю судорожный вдох, воздух внезапно стал слишком густым. По телу бежит жар. Откидываюсь на спинку дивана, прикрываю глаза.

Внутри — настоящий шквал: мысли сталкиваются, разлетаются в разные стороны, как карты в перетасованной колоде. Ответить лёгким флиртом? Оборвать сухой фразой? Или молчание ответит лучше любого слова?

Устало тру виски. Почему даже простые решения порой выходят такими невыносимыми?

Тяжело выдыхаю и опускаю взгляд на телефон. Перечитываю его сообщение.

Сердце болезненно стонет, будто кто-то давит пальцем в открытую рану.

Мигающий зелёный кружок рядом с именем Давида — крошечный маяк в темноте. Он зовёт меня. И пугает.

Заставляю себя вернуться к ноутбуку. Работа — мой вечный остров, мой якорь. Решение задач всегда спасает меня от самой себя.

Сегодня мой якорь не достаёт до дна. Я дрейфую в открытом океане, беспомощно скользя по волнам. Курсор прыгает по ячейкам таблицы, но я не вижу цифр, перед глазами снова и снова всплывает лицо Давида.

Раздражённо захлопываю крышку ноутбука. Так не пойдёт. Поднимаюсь и бреду на кухню. Закидываю пакетик зелёного чая в чашку, включаю чайник. Нужно отвлечься.

Прислоняюсь к столешнице бедром и слушаю как чайник гулко вздыхает паром. Нет, я всё же ему отвечу.

«Спокойной ночи, Давид».

Не успеваю залить чай, как приходит его ответ:

«Сладких снов, Марина. Оставь для меня хотя бы один...»

Не успеваю дочитать сообщение, резкая и настойчивая трель домофона разрывает тишину дома. Дёргаюсь, проливая кипяток на столешницу. Сердце срывается с места.

Кто это?

Только бы не Давид...

Чайник глухо ударяется о столешницу. Спешу в прихожую и включаю камеру домофона. На экране — Даша. Запыхавшаяся, с перекошенным от злости лицом.

Мигом жму на кнопки и открываю калитку. Срываю засов с входной двери и выбегаю на крыльцо. Даша врывается во двор подобно урагану. Щёки горят, в глазах — злость и боль.

— Доченька, что случилось? Ты в порядке? — тянусь к ней, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже поднимается тревога.

— В порядке?! — срывается она на крик. — Ты считаешь нормальным жить во лжи? Ты солгала мне, мама!