Глава 20. Марина

Моя дочь сейчас — буря в теле взрослой женщины. Волосы растрёпаны, дыхание сбито, глаза метают молнии. Делаю осторожный шаг навстречу.

— Даш, давай спокойно обо всём... — протягиваю руку, но дочь отступает.

— Спокойно?! — её голос звенит, как рваная струна. — Мам, ты мне лгала!

От слов Даши я чувствую себя дельфином, которого резкой волной выбрасывает из моря на песчаный берег. Накатывает паника, пересыхает во рту, сердце сбивается с ритма.

Она всё знает. Она знает про нас с Давидом.

На языке появляется вкус мёда и яда одновременно. Хочется произнести тысячу оправданий, сотню объяснений, десяток правдоподобных уверений, что всё не так, как можно подумать.

— Даша, милая... — выдыхаю я. — Послушай, я не хотела тебя обманывать.

Глаза дочери, наполненные болью и обидой, впиваются в меня как острые иглы.

— Если не хотела, — взрывается, — тогда зачем обманывала?

— Я… — голос предательски оседает. Заставляю себя проглотить ком в горле. — Я боялась разрушить твой мир.

Даша громко смеётся, правда этот смех больше похож на судорогу. В её глазах — недоумение, обида, гнев.

— И как? Вышло? Думаешь, мой мир до сих пор цел?

Слова дочери бьют по мне, как стеклянные шарики по тонкому льду. Каждый треск — трещина в моём хрупком самооправдании.

— Я не знала, как… сказать. — Опускаю глаза. Мне стыдно смотреть на неё — такую обнажённо искреннюю в своей ярости, такую уязвимую. — Казалось, если скажу хоть слово, то потеряю тебя навсегда.

Даша качает головой, как будто отбрасывает от себя мои слова.

— Ты позволила мне думать, что ваш развод с папой начался из-за тебя. Что это ты не хочешь с ним жить. Что ты его разлюбила. Зачем? По-твоему, я такая глупая?

— Дашенька… — начинаю тихо, — я хотела тебе сказать. Честно. Я... Просто...

Господи, как подобрать слова, если я сама хромаю от боли, как раненая птица?

— Я боялась, что ты не поймёшь, — выдавливаю из себя. — Боялась, что ты отвернёшься. Что будешь злиться на меня.

— На тебя?! — вскидывается она. — За что, мам? За то, что ты жертва? За то, что тебя предали?

— Нет! Конечно, нет, Даш. Всё совсем не так... — Тороплюсь опротестовать вышесказанное, но спотыкаюсь на своих же аргументы.

Пытаюсь сложить в уме всё фразы дочери в единый пазл. На тебя? Жертва? Предали?

Она говорит… про своего отца? Про Виталика?

Оглушённая этой догадкой, прижимаю ладонь к губам. Давид ни при чём. Дочь пришла ко мне... израненная и раздавленная поступком своего отца.

Это ещё хуже!

— Прости меня, Даша. Я считала, что так будет лучше. Думала, что избавляю тебя от ненужных страданий, уберегаю от боли.

Дочка всхлипывает и морщится, словно мои оправдания жгут ей кожу.

— Лучше для кого, мам? Для тебя? Или для моего папы, который всё это время стоил из себя святошу? Почему ты разрешила ему манипулировать мной? Почему позволила сделать из меня идиотку? — Даша всхлипывает. — Я ведь защищала папу, оправдывала, хотя он этого не заслуживал. Ты должна была мне всё рассказать, мам, — шепчет он, глотая слёзы. — Почему ты промолчала? Почему позволила думать о тебе плохо? Мы должны были вместе его выгнать! Вместе, мам!

— Мне было страшно, Дашенька, — выдавливаю из лёгких. — Страшно, что ты возненавидишь не только его, но и всех мужчин. Что перестанешь верить в крепкую семью, в настоящую любовь...

— А я и не верю больше, — в голосе дочери сквозит гулкая пустота. — После того, что увидела. Мой папа и мама моего жениха… Они… Это было так мерзко! Так противно… И грязно.

Даша сжимает ладони в кулаки, бьёт ими в невидимую стену.

— Я хотела уберечь тебя, — хриплю со слезами на глазах, разросшееся чувство вины рвёт грудную клетку. — От боли. От лишних ран...

Даша снова смеётся, и этот надломленный смех звучит хуже любого крика.

— Уберечь?! Мам, да ты и папа мне выстрелили в самое сердце. Убили наповал. Всё это время… Ты стояла рядом с ним... и молчала.

Вскидываю голову к потолку, из последних сил сдерживая прилив солёной влаги на ресницах.

— Я думала, что защищаю тебя, — повторяю упрямо.

— Лучшая защита — это правда, которую я должна была узнать сразу! — перебивает она меня. — Даже самая горькая правда лучше, чем предательство родителей.

В голосе Даши уже нет гнева — только растерянность, обида, боль, которые выжгли её злость до тла.

— Доченька, родная, — шепчу я, делая ещё один шаг навстречу, — я правда хотела тебя защитить. Хотела уберечь. Мне казалось, что если я промолчу... то тебе намного будет легче.

Она качает головой.

— Знать правду — вот что легче. Тогда бы я точно знала, на чьей я стороне, а не металась бы от отца к матери. Понимала бы, почему ты такая холодная и грустная. Почему у тебя глаза такие пустые стали. Почему ты не улыбаешься как раньше...

Лицо Даши сморщивается в беззвучном рыдании. И это ломает меня окончательно.

Подхожу вплотную и прижимаю дочь к себе. Она сначала сопротивляется, вся сжатая, как пружина, но через несколько мгновений сдаётся — утыкается лбом мне в плечо, дрожит. Глажу её волосы, покачиваю из стороны в сторону, как делала в детстве, когда Даша сбивала коленку или пугалась грозы.

Моргаю, чувствуя, как слёзы режут глаза. Кусаю губы, чтобы не разрыдаться.

Я ошиблась. Горько ошиблась.

— Почему ты позволила злиться на тебя, мам? — голос моей девочки рвётся на части. — Почему позволила думать, что ты холодная и чёрствая? Что тебе всё равно на папу? Почему ты дала папе убедить меня, что ты предательница?

Качаю беззвучно головой, я как корабль, тонущий в чёрной воде.

— Прости меня, милая... Прости, что была такой трусливой. Прости, что не осмелилась поделиться болью. — шепчу ей в макушку. — Прости.

Слёзы текут по моим щекам, горячие, стыдные, обжигающие, словно расплавленный воск. Скукоживаюсь вся от боли: и той, что чувствует дочь, и той, что я чувствую за неё. За нас обеих.

— Я… Мы со Стасом видели как папа и Ксения Анатольевна… Они целовались прямо перед подъездом, никого не стесняясь и не прячась, — выдыхает Даша дрожащим голосом. — Это было так мерзко, мам. Так грязно и… Мне было так стыдно, мам.

Как можно сильнее сжимаю веки. Всё о чем говорит Даша, мне и представлять не надо. Я тоже была свидетелем подобной сцены… Правда чуть раньше.

По моему сердцу расползаются трещины. И как мне теперь её защитить? Как стереть это предательство из её памяти?

Опускаемся вместе с Дашей на пол в прихожей. И плевать, что плитка холодная. Сил стоять уже нет.

— Мне так противно, мам, — говорит она сквозь всхлипы. — Папа и Ксения Анатольевна — предатели, самые настоящие. Они нас со Стасом в такую грязь окунули, мерзко просто. Как нам дальше с ним жить? Как свадьбу проводить? Я не хочу их видеть среди гостей, Стас думаю тоже…

Прикрываю глаза. Больно. Так больно, что хочется закричать. Я должна сказать Даше правду: о себе, о Давиде, о нашей слабости.

Но не могу. Горло сжимает паника.

Как? Как это сделать?

Зная теперь, как Даша реагирует на предательство и грязь, признаться в том, что я ничем ни лучше, чем её отец, во сто крат сложнее.

Как сознаться, что я тоже замаралась? Что тоже грешна?

Продолжаю смотреть на Дашу. Моя уже такая взросла и гордая девочка. Если я скажу всё сейчас — потеряю её окончательно? Или чистосердечное признание подарит шанс на её понимание и принятие?

Кусаю щёку. Сжимаю губы. Тяжело дышу. Чувство вины сродни ржавому гвоздю в сердце — обездвиживает, отравляет, мучает.

— Мам... А ты... Ты ведь всё это время была одна? Как ты справлялась?

От вопроса Даши мир вокруг будто застывает. И я вместе с ним. Наше тяжёлое дыхание заполняет крошечное пространство комнаты у входной двери. Глазами мечусь по сторонам в поисках спасительного круга, но его нигде нет. Стены, вешалка, шкаф, зеркало, ключи на полке… Смотрю куда угодно, только не в глаза дочери.

Обнимаю её сильнее, прячу лицо в волосах. Слёзы тонкими дорожками стекают по щекам, стопорятся на подбородке, а после капают на халат, на холодную плитку.

Молчу, хотя не должна.

Сердце сжимается в кулак. Говорить правду страшно. Одно неосторожное слово может окончательно разломать Дашу, а она и так сейчас разбита. Но и молчать — не выход.

Промолчать теперь — значит предавать её снова. Быть предателем для дочери я не хочу.

Делаю глубокий вдох. Воздух царапает горло, подобно битому стеклу.

— У меня появился кое-кто…, — признаюсь наконец. Голос звучит так тихо, будто не я вовсе говорю, а сквозняк шелестит. — Я не совсем одна… была…

Даша отстраняется. Её красные от слёз глаза загораются интересом.

— Кое-кто? У тебя появился мужчина? — дрожащий голос дочери наполняется искрой, любопытство смешивается с надеждой.

Улыбаюсь сквозь слёзы.

— Да, мужчина.

— Кто он? Я его знаю? — выпытывает она нетерпеливо.

Я не хочу врать Даше, но и правду сказать — всю-всю правду — не осмеливаюсь. Язык прилипает к нёбу, горло дерёт от сухости.

— Он... — начинаю обтекаемо. — Этот мужчина появился в моей жизни совсем неожиданно. Я не думала, что нас так затянет. На самом деле… Если бы не его инициатива и знаки внимания, я никогда бы на него не взглянула. Но так уж получилось, — пожимаю плечами и смотрю на свои руки. Нащупанная заусеница не даёт покоя, ковыряю её ногтем. — Это не месть и не способ кому-то что-то доказать, — моя улыбка получается унылой. — Это... у нас закрутилось случайно.

Даша согласно кивает, не высказывая никаких протестов.

— Красивый? — спрашивает между прочим и хитро прищуривается.

Не сдержавшись, я смеюсь сквозь слёзы. Этот вопрос так наивен, так жив, что возвращает меня в обычный мир, где грусть совершенно спокойно может граничить с радостью.

— Да, — подтверждаю, и щеки мои начинают предательски гореть.

— Галантный? — не унимается дочь.

— Очень, — улыбаюсь шире.

— Умный?

— Безусловно.

— Тебе с ним хорошо?

Я застываю с открытым ртом. Пытаюсь подобрать слова, но на сердце растекается сладкая тяжесть. Да, очень…

Рядом с Давидом я раскрыла в себе ту женщину, которая смеётся, когда хочет, плачет, молчит, шутит или говорит глупости, без страха быть осмеянной. С ним я не строгий профессор, привыкший жить по расписанию, а яркая и живая личность.

Когда он берёт меня за руку, мои страхи, комплексы и вечное «а правильно ли я поступаю» прячутся по углам. С Давидом я забываю о возрасте. Забываю, что должна следовать правилам общества. Забываю, что запрещала себе мечтать.

Я растворяюсь в его запахе, в его дыхании на моей шее, в его руках, сильных и ласковых.

Он пробуждает во мне всё, что я давно спрятала за бронёй: нежность, страсть, уязвимость. С ним я снова прочувствовала, что значит быть желанной. Нужной.

— Очень хорошо.

Даша фыркает, стирая кулачком со щеки следы от недавних слёз.

— Он хорошо зарабатывает? Не Альфонс, надеюсь?

Я хлопаю её по плечу, притворно возмущаясь:

— Вот это да! Откуда такая меркантильность, дочь?

Даша смеётся в ответ.

— Это не меркантильность, мам, а трезвый взгляд на жизнь. На одних комплиментах счастье долго не протянет.

Качаю головой и смеюсь вместе с ней. Наш смех похож на отблеск солнечного света в трещинах старого стекла. Тонкий, хрупкий, но такой нужный и согревающий.

— Он не бедствует, — сдаюсь я.

— Вот и славно. — Даша загадочно потирает руки. — Только не вздумай стесняться новых отношений. Развод в сорок семь — это не приговор. Совсем нет. Пусть все видят, что ты счастлива. Это папа всё проворонил, не ты. Папа точно локти кусать будет, когда узнает, что ты долго одна не проходила.

Улыбка исчезает с моего лица.

— Даша, папа живёт своей жизнью, а я — своей. Мы ничего не будем друг другу доказывать. И потом... — я опускаю глаза. — Я не уверенна, что с этим мужчиной у нас есть будущее.

Дочь хмурится.

— Он что, женат?

Решительно качаю головой:

— Нет, конечно.

— Тогда в чём проблема, мам? Ты ничего к нему не чувствуешь? Или… Папа никак не выходит из головы?

Кусаю губы, дыхание, глядя в глаза дочери. Вот как ей объяснить, что чувства не всегда способны преодолеть всё препятствия, встречающиеся на нашем пути? Что есть стены, которые не перепрыгнешь, даже если очень захочешь?

— Чувствую, — шепчу я. — Но...

— Никаких «но», мам, — перебивает Даша. — Ты должна держаться за своё счастье. Крепко-крепко. Если чувствуешь, что твоё. Не смотри на других, не слушай никого... Ты заслуживаешь этого, как никто.

Прикрываю глаза, ощущая, как новая волна слёз подкатывает к горлу. Сердце обливается кровью.

Когда мне было столько, сколько дочери сейчас, я верила, что счастье — это любовь. Большая, всепоглощающая, с розовыми мечтами о вечности и верности. Тогда казалось: вот выберешь одного — правильного — и всё сложится. Семья, дом, дети... Всё будет как в книжке, где после «поженились» всегда стоит жирная точка, за которой нет ни усталости, ни обид, ни пустых вечеров, ни измен. И материнство являлось одним из этапов такой книги. Прекрасное и естественное продолжением любви.

Когда я родила Дашу, то безумно гордилась ею. Я училась быть мамой так, как учатся новой профессии: с трепетом и страхом. Но помимо Даши во мне была куча планов и целей. Я строила карьеру, защищала диссертацию, таскалась по институтам, боясь не успеть получить звание, боялась выгореть. Мой материнский инстинкт стал больше частью долга, частью ответственности, а не осознанной потребностью оберегать. Я могла позволить себе раздражение, усталость, злость. Иногда казалось: если ещё один раз услышу «мама», я взорвусь.

По прошествии стольких лет, я понимаю, что любовь к ребёнку — это нечто иное чем долг, прописанный в эпилоге книге. Материнство — это не просто привязанность к ребёнку, это не страх за каждый его шаг. Это осознание того, что однажды придёт тот момент, когда защита за жизнь ребёнка ложится на плечи самого ребёнка. А ты, как мама, можешь только стоять рядом. Можешь подать руку… но не более.

Сейчас мой материнский инстинкт сильнее, чем был когда-либо. Потому что я вижу дальше. Потому что я чувствую острее. Потому что я знаю, сколько стоит потеря. И сколько боли могут принести мои неверные шаги не только мне, но и тем, кого я люблю.

Даже если эти неверные шаги способны меня привести к счастью, я не могу их совершить… Просто не могу. Не за счёт слёз дочери.

Открываю глаза и смотрю прямо на Дашу.

— Это Давид… Алиевич, — говорю на выдохе.

Нас словно туманом обволакивает тишина.

Даша моргает, не сразу понимая чьё имя я назвала.

— Давид Алиевич? Демчук? — переспрашивает она с недоверием. — У тебя роман с отцом Стаса?