Глава 21. Марина

— Это Давид… Алиевич, — говорю на выдохе.

Нас словно туманом обволакивает тишина. Даша моргает, не сразу понимая чьё имя я назвала.

— Давид Алиевич? Демчук? — переспрашивает она с недоверием. — У тебя роман с отцом Стаса?

— Да.

В округлившихся зрачках отражается падение мира. Её мира. Невидимая молния пронзает грудь, проходит сквозь сердце. Губы дрожат.

Сделав судорожный вдох, она отскакивает от меня, словно я — это раскалённая лава.

— Ты не могла, мам... Нет, нет, нет. Он же отец Стаса... Он мой будущий свёкор... Он... Нет, вы не могли, — голос моей девочки рвётся как старая ткань.

Она качает головой, пытается стряхнуть с себя неугодную правду. Как будто мои слова — наваждение, бред, недоразумение, которое сейчас развеется, и всё снова встанет на места. Только не встанет. Уже не встанет.

— Даша. Послушай. Я не хотела, чтобы так получилось. Я не планировала...

Тяну к ней руку, но она делает шаг назад. Потом ещё один.

И между нами уже не просто воздух.

Между нами — стена. Прозрачная, но прочная, как лёд на озере в марте: думаешь, что стоит топнуть ногой и он с лёгкостью треснет, но он даже трещинами не идёт.

— Ты с ума сошла, — захлёбываясь хрипом, она срывается в визг. — Ты и папа. Вы оба. Что с вами вообще происходит? Как вы можете так поступать? Вам сколько лет, чтобы так просто меняться партнёрами? Это ненормально. Это не чувства…

Мне хочется закрыть глаза. Провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Нет слов, которые могли бы её утешить, ничего, что могло бы сейчас развернуть время вспять. Только бессильное срывается с губ:

— Прости...

Но Даша не слышит, в её голове гремит гром и сверкает молния. Всё, что я говорю, тонет в этом урагане.

— У меня свадьба скоро, мама... Свадьба! Гости! Люди! Как ты себе такое торжество представляешь? Ты с Давидом по правую руку от нас со Стасом, папа с Ксенией по левую? Да все с нас смеяться будут — «мать невесты и отец жениха на старости лет решили заняться блудом»! Это же позор!

Позор.

Слово бьёт меня как хлыст. Потому что я сама знаю, что это так и есть. Потому что сама про это думала — бессонными ночами, в паузах между поцелуями, смотря на себя в зеркало после встреч с Давидом.

Даша говорит всё громче. В каждом слове, несмотря на дрожь, железный прут. Настоящий, холодный, острый, безжалостный.

— Ты должна прекратить всё это безобразие. Сейчас. Сию минуту. Слышишь, мама? Если ты хоть капельку меня любишь, если я, твоя дочь, важна для тебя…, — ей не хватает сил, чтобы договорить до конца.

Но это и не нужно. Я считываю всё по взгляду. Одна встреча с Давидом за её спиной — и она больше не захочет меня знать.

Тишина нависает над нами, как гробовая крышка. Холод заползает под кожу, кровь замерзает и становится льдом. Моя дочь. Моё солнце. Мой смысл. Без сожаления вырвет меня из своей жизни, если я ещё хоть раз оступлюсь.

Пытаюсь сказать Даше, что люблю её. Что она — всё для меня. Что я не хотела причинять ей боль. Что я и сама не понимаю, как это случилось. Но слова, как пепел рассыпаются в воздухе.

Дочь не хочет больше слушать и отворачивается. Медлит секунду, прежде чем схватиться за ручку двери. Не оглядываясь, переступает порог дома.

Я стою в прихожей, и смотрю как она уходит. Останавливать её бесполезно, сейчас я — её враг.

Остаюсь один на один с пустотой. Нет ни голосов вокруг, ни шагов, ни дыхания. Только звон в ушах и глухой стук сердца. Тук-тук-тук — как удары кулаком по дверям, которые никто уже не откроет.

Я всё разрушила.

Материнское сердце трещит по швам. Лопается как шар. Ощущаю эту боль по-настоящему — в груди, в горле, в пальцах.

Сердце влюблённой женщины, совсем недавно трепетавшее, тянувшееся к Давиду, поверившее в возможность счастья... — тоже разбито.

Я вся разбита.

Пытаюсь дышать. Медленно. Раз — вдох. Два — выдох. Но воздух колючий, он не спасает.

Сажусь на край пуфика, смотрю в стену. В бездну. В себя.

Я знала.

С самого начала знала, что это всё — неправильно. Запретно. Глупо. Влюбиться в отца жениха собственной дочери. Это же не настоящая жизнь, а сюжет дешёвой мелодрамы.

Но я поддалась. Эгоистично, слепо, как подросток.

Потому что он смотрел на меня так, как никто не смотрел последние десять лет. Потому что говорил со мной, как с равной себе женщиной, а не профессором в юбке, которая постоянно должна доказывать, что достойна этих регалий.

Вспоминаю Давида. Его руки. Его голос. Как он говорил: «Ты заслуживаешь счастья, Марина. Просто так, без условий».

А я верила. Позволила себе верить. Глупая. Наивная.

Слишком поздно.

Неправильно.

В голове — тысяча мыслей. Виталик. Ксения. Давид. Я. Четыре взрослых человека, каждый из которых решил, что имеет право на личное счастье. Каждый закрыл глаза на последствия. На наших детей. На то, как всё это отразится на них. Каждый думал только о себе.

Эгоисты.

Мы жонглировали судьбами, как стеклянными, хрупкими шарами, и даже не задумывались, что нельзя этого делать. Ни у нас, ни у наших детей нет страховочных тросов. Один неловкий шаг — и всё в дребезги.

Первые осколки уже у меня под ногами. Я не знаю, как пройти по ним, чтобы не изрезать душу.

Телефон жужжит в кармане. Тянусь за гаджетом в надежде, что это Даша. Но нет. Не она. Давид. Не отвечаю ему. Прячу обратно. Я не могу. Я не знаю, кто я сейчас: мать, женщина или просто человек.

На улице ночь. Время сжалось в бесформенную каплю боли. Атакует одиночество. И сожаление. И ещё осознание: выбор себя — это не всегда про свободу. Иногда это крест. Сегодня он неподъёмно тяжёлый. Даша меня когда-нибудь простит? Или я потеряла её навсегда?

Обнимаю себя руками, но это не спасает.

Телефон опять пиликает в кармане. Жужжит как назойливая муха, не давая ни вздохнуть, ни забыться. Сердце делает глупый кувырок в груди, прежде чем сжаться в тугой узел. Давид. Конечно, это Давид. Только он может писать в момент, когда я сыплюсь на куски.

Не достаю телефон. Не хочу. Не могу. Не должна. Пусть пишет.

В груди ноет, словно кто-то вбил в неё ржавый гвоздь и крутит, крутит, крутит. Дашины слова на повторе режут по живому: «Ты должна всё прекратить. Если не прекратишь — я больше знать тебя не хочу.»

Боже, как больно.

И снова — вжик-вжик. И ещё раз. Телефон, не зная пощады, требует внимания. Давид настойчив, как дождь в ноябре.

Рукавом халата медленно вытираю слёзы и плетусь на кухню. Ощущение, что я в момент постарела лет на сто. Руки, колени трясутся, словно стали желейными. Открываю кран и подставляю ладони под почти ледяную струю воды. Пальцы вмиг холодеют, но мне этого и надо. Прижимаю их к лицу, хочу смыть с себя всё — вину, слабость, любовь.

Пью прямо из-под крана. Горло сжимает. Не могу дышать. Не хочу. Давид всё пишет и пишет. Не сдаётся.

Хватаю телефон, уже готовая выбросить его в окно, но палец сам скользит по экрану.

Открывается наша переписка. Зачем? Не знаю. Может, чтобы я убедилась, что способна быть сильной? Что не поддамся соблазну?

Но глаза сами вцепляются в строки.

«Мне не хватает тебя»

«Твоего голоса»

«Взгляда»

«Я приеду?»

«На пару минут»

«Посидим в машине»

«Помолчим»

Он умеет писать так, чтобы от каждого слова внутри что-то ломалось.

Чувствую, как что-то нехорошее снова начинает подниматься со дна — этот сладкий яд, зовущий назад, в его объятия, где так тепло, тихо, безумно.

Нет!

— Нет, — слово звенит, как удар молотка по стеклу.

Трескается всё. Изнутри.

Смотрю на экран. Мигают точки. Он снова пишет.

Нет, хватит. Я не могу так больше.

Жму кнопку вызова.

Давид берёт трубку сразу, словно ждал, что я не выдержу и позвоню.

Представляю его лицо. Лоб, сдвинутый к переносице. Тревожная складка, растянувшаяся над бровями. Губы, которые я знаю. Голос, который могу узнать среди тысячи.

Не даю ему права на первое слово.

— Между нами всё кончено, Давид. Навсегда. Не пиши. Не звони. Не приезжай. Сотри и забудь мой номер, — мои слова словно ножи. Холодные. Решительные. Режу им, как плетью по собственной душе.

В динамике только его тяжёлое дыхание. Он не был готов к такому. Как и я, оказывается.

Впитываю в себя каждый шорох. Запоминаю каждый звук.

«Прощай», — шепчу мысленно.

Как только Давид собирается что-то сказать, тут же разъединяю вызов. Пальцы дрожат, сердце срывается с места и летит куда-то вниз, в темноту. Заношу его номер в чёрный список. Стираю из памяти. Телефонной.

Блокирую экран, и начинается. Слёзы идут градом, голос переходит на вой. Опускаюсь на пол, прямо у кухонного шкафа. Обнимаю себя, чтобы удержать то, что внутри разлетается на куски.

Мой плач становится всхлипами, потом — рыданиями. Я же знала. Я знала, что это всё неправильно. Запретно. Глупо. Но ведь было так хорошо. Так тихо. Так по-настоящему.

Зачем я поддалась? Почему не остановилась вовремя?

Проклятое «вовремя». Разве оно вообще бывает? Когда ты заранее знаешь, как всё закончится? Нет. Ты просто живёшь, дышишь, поддаёшься теплу другого человека, и вдруг — поздно.

Поздно всё.

Корю себя. До тошноты. До истерики. До пустоты. Воспоминания наваливаются лавиной. Его рука на моей. Его губы на виске. Его голос шепчет: «Ты заслуживаешь счастья».

А я? Заслуживаю ли я счастья? Если оно приносит столько боли тем, кого люблю?

Вспоминаю, как Давид ждал меня у корпуса университета. Как мы обсуждали мою работу, спорили за проект. Как я говорила себе, что всё под контролем. Что это временно. Что это ничего не значит и всё скоро пройдёт.

Не прошло.

Дом пуст. Сердце — ещё пуще. Мне хочется исчезнуть. Уехать куда-то, где нет этих стен, этого телефона, этой памяти. Где нет меня. Где я — не мать, не жена, не любовница. Где я — просто никто.

Но я остаюсь. Прятаться — это не выход.

***

Утреннее солнце пробирается на цыпочках в мою квартиру — сквозь щели жалюзи, через не до конца прикрытую балконную дверь, по ковру, вдоль стен. Его лучи осторожно гладят меня по щеке, как будто проверяют, проснулась я или нет.

Проснулась.

Готова к новому бою… дню.

На автомате собираю волосы в тугой узел и ловлю в зеркале свой строгий профиль — острая линия скулы, впалые щеки, стиснутые в прямую линию, напряжённые губы.

Всё, как и положено. Никаких вольностей. Никаких слабостей. Сдержанный брючный костюм цвета стали, шёлковая блуза цвета утреннего тумана, часы на запястье. Этот наряд — броня, за которой не должна быть заметна растрёпанная в клочья душа.

Каблуки отстукивают по плитке университетского коридора мелодию моего одиночества. Зажав в руках конспекты и рефераты, студенты снуют мимо меня к кабинетам. Они похожи на перепуганных воробьёв, которые мечутся перед встречей с первым снегом.

Одним я тепло киваю, другим устало улыбаюсь, но никому… Никому не показываю, что внутри меня разрастается пустота, похожая на пересохшее русло реки или безжизненный каньон.

Аудитория встречает запахом мела, нагретого пластика от проектора и лёгкой тревогой тридцати молодых душ.

— Доброе утро, — бросаю в пространство, раскладывая курсовые на столе как старую колоду карт. — Сегодня мы подведём предварительные итоги этого нелёгкого года, посмотрим кто идёт на автомат, а кому придётся попотеть на экзамене.

Окунаюсь в работу с головой. Проверяю выполнение последних заданий, задаю вопросы, слушаю нервные ответы. Подмечаю, что когда кто-то из студентов выдаёт нестандартный ответ или начинает спорить, отстаивая своё решение, среди пустынного кратера в моей груди появляется маленький отблеск надежды. Я снова чувствую, что часть моей души всё ещё жива. Что мой мир ещё не померк окончательно.

На семинаре разворачивается настоящая битва мнений — аргументы летят в воздухе, как искры в кузнице. Веду эту дискуссию как настоящий дирижёр оркестра.

— Помните, в экономике, как и в жизни, не бывает только чёрного или белого. Есть полутени, нюансы, компромиссы. Но иногда нужно иметь мужество назвать вещи своими именами.

В глубине души эта фраза отдаётся глухим эхом. Мужество... Готова ли я к нему? Могу ли смело назвать всё, что происходит у меня внутри, своими именами?

Нет.

Пока нет.

Рано.

В перерывах между парами изучаю расписание ближайших недель. Отмечаю в ежедневнике даты сессий каждого курса, жирным маркером выделяю дни защит дипломных работ.

Без колебаний соглашаюсь на участие в очередной конференции и вызываюсь написать пару статей для научного сборника. Загружаю свои дни по максимуму, чтобы к вечеру, когда буду возвращаться домой, не оставалось ни времени, ни сил на разные мысли.

Единственным делом, от которого я отгораживаю себя как могу, остаётся научный проект, финансируемый Давидом. Не могу себя заставить прийти в лабораторию и сесть вместе с командой за расчёты. В каждой формуле, в каждом знаке я вижу… Его. Себя с ним. Наши счастливые лица. В каждой цифре улавливаю отголоски той эйфории, что окутывала нас словно одеялом и травила нам разум.

Эти воспоминания, вопреки сладкому послевкусию, омертвляют моё настоящее. Кажется, что нигде больше у меня не получится отхватить даже горстки былого тепла, чувственности и любви. Моя жизнь будто застряла где-то между невесомостью и чёрной дырой, и я не знаю, где выход.

Кафедра кишит разговорами: кто-то обсуждает семейные посиделки на ближайшие выходных; кто-то жалуется на нерадивых студентов, дружно решивших закрыть за день все долги по учёбе; кто-то переживает за летний отпуск; кто-то показывает коллегам фотографии детей и внуков, живущих заграницей. Стараюсь вести себя как можно отрешённо и тихо, но коллеги то и дело пытаются вовлечь меня во всеобщий гомон.

— Извините, у меня срочная встреча, — устав отбиваться от настойчивых коллег, я надеваю на себя маску невозмутимости и впопыхах сбегаю из переполненного помещения.

Никто не должен видеть, что под этой маской страдает и без остановки плачет моя душа. Ускоренным шагом спускаюсь по лестнице, прячусь со своим одиночеством в толпе студентов. Я сама изгнала Давида из своей жизни, заблокирован в сети, но всё равно продолжает тайком проникать в мои сны. Как Питер Пен зовёт меня ночами туда, где нет ни боли, ни страха, ни осуждений… В мир грёз, мечтаний и полной свободы.

Качаю головой и спешу к выходу. Тёплый майский ветер приятно щекочет кожу, отгоняя из головы тяжёлые мысли. Я почти готова улыбнуться солнцу, но тут вижу… его.

У моей машины в небрежно застёгнутом пиджаке, переминаясь с ноги на ногу стоит Виталик. Мой всё ещё муж.

Останавливаюсь в нескольких метрах, поджимаю губы. Пусть знает, что я не рада встрече. Совсем.

— Здравствуй, Марина, — он первый делает шаг. — У тебя сейчас окно? Можем поговорить?

В голосе Виталика нет ни капли наглости, ни привычной бравады. Только усталость и какая-то... безнадёжность, что ли.

Где-то внутри у меня вспыхивает холодный огонь — ярость, усталость, омерзение. Стискиваю ремешок сумки.

— А нам есть о чём разговаривать? — огрызаюсь. — Или ты придумал новые нелестные эпитеты в мою сторону и явился их озвучить?

Виталик чуть морщится. Мгновение колеблется, но всё же сглаживает:

— Никаких эпитетов, Марин. Просто спокойно поговорим десять минут, как взрослые люди. Пожалуйста.

Не хочу снова пускать его в своё пространство, даже на миллиметр. Но какая-то крошечная часть меня — памятуя о хороших моментах прошлого — тем не менее поддаётся...

Тихо вдыхаю.

— Пять, — бросаю холодно и киваю в сторону студенческого кафе.