Глава 22. Марина

Кафе, как обычно, встречает ароматами свежих булочек и дешёвого кофе. Эти запахи давно стали атрибутом университетской среды, сродни нескончаемому шуму в аудиториях, скрипу мела по доске, нервным смешкам студентов, собравшихся у аудитории перед началом экзамена.

Зал сегодня непривычно пуст, лишь пара студентов засела в углу с ноутбуком. Похоже сама судьба выступает за нормальный разговор между мной и Виталиком.

Он сразу направляется к прилавку.

— Ты наверняка весь день впроголодь работаешь. Булку с вишней будешь? — оборачивается с улыбкой.

Хмурюсь.

— Мы сюда не за едой пришли.

Улыбка Виталика мгновенно искажается.

— Я просто предложил. Сама потом будешь злиться, что желудок опять прихватило.

Выбираю место у окна, подальше от входа. Если внезапно нагрянет кагала студентов, нас не должно зацепить.

Виталик садится напротив. Смотрит внимательно, немного даже придирчиво. Словно перед ним не я, а задача, которую можно решить парой крепких выражений.

— Послушай, Марин, — начинает он. — Мы с тобой, считай, почти целую жизнь вместе прожили. Давай нормально общаться, а не так, будто на первом повороте ты готова выбросить меня за борт.

Мои губы дёргаются в усмешке. И хватает ведь наглости опять начинать с наездов.

— Тебя никто не выбрасывал, Виталик, — отвечаю спокойно. — Ты сам выпрыгнул.

Он морщится. Упирает локти в стол, пальцы сцепляет в замок.

— Знаешь... я не собираюсь извиняться за то, что ты сама загнала нас на этот лёд. Всё можно было исправить.

Моя рука скользит по краю затёртой клеёнки. Пальцы хоть и дрожат, но моё лицо остаётся непроницаемо. Я — женщина-скала, я всё смогу. Только внутри этой скалы уже давно идут трещины. Не видимые глазу и смертельные.

— Исправить? — тихо переспрашиваю. — Думаешь, можно склеить фарфор, если его с ненавистью бросили на пол?

Виталик вздыхает. И опять не кается. Он не умеет каяться. В нём нет этого механизма, как оказалось. Он может драться, спорить, быть обаятельным, хмуриться, командовать, раздражаться. Но просить прощения? Нет. Это вне его конструкции.

— Ты всегда была упрямой...

— А ты — самодовольным, — рублю в ответ стальным голосом. — Будем и дальше перекидываться обидами, или наконец перейдём к взрослому разговору?

Я никогда не переходила на личности в спорах с мужем, считая этот приём мелочным и гадким. Но сегодня моё терпение на нуле, я готова играть по любым правилам, лишь бы защитить осколки души.

Виталик недовольно стискивает губы.

— Хорошо, — говорит после паузы. — Давай по-взрослому.

Что-то я сомневаюсь. «По-взрослому» по версии Виталика больше похоже на «дай мне выговориться и смирись». Именно так жила мы и жили последних двадцать пять лет. Он говорит, а я молчу. Он обижает, а я пытаюсь объяснить доходчиво. И что в итоге вышло? Он предал, а виноватой осталась я.

Больше так не будет. Я не поддамся. Скрещиваю руки на груди, давая понять, что разговаривать намерена коротко и по существу.

С момента нашей встречи в руках Виталика зажата тонкая папка. Он нервно разглаживает её, перед тем как опустить на середину стола.

— Держи, — бурчит он, толкая папку ближе ко мне.

Скосив взгляд, вижу знакомую гербовую печать через тонкий пластик обложки. Сердце невольно сжимается, словно кто-то туго затянул на нём ремень.

— Что это? — спрашиваю холодно, сё ещё не торопясь открывать столь таинственный презент.

Виталик откидывается на спинку стула, тяжело вздыхает.

— Нас официально развели.

Не дышу.

Сжимаю пальцы, чтобы не дрожали. Медленно, но всё же раскрываю папку. Сканирую взглядом бумаги: судебное решение, подписи, печати. Ни одного слова о полученной боли. Ни строки о том, как это — жить двадцать пять лет вместе.

Нас больше нет. Вычеркнули простой шариковой ручкой. Ампутировали. Безжалостно. Чисто. Официально.

— Что изменилось? — долго смотрю на строки, а потом — на мужа. — Ты же не хотел.

Он ёрзает на стуле, расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке, потирает устало шею.

— Дашка, — бормочет, — уломала.

Сердце в груди делает медленный переворот. Имя дочери в последние дни звучит для меня как удар колокола в пустом храме.

— После того увидела нас с Ксенией, она такого мне наговорила... — он замолкает и переводит взгляд к окну. Поджимает губы. Наверное, вспомнил как всё было тогда. — Я не знал, что Даша знает столько крепких выражений. У меня механики на СТО так не матерятся.

Не могу сдержать улыбки. Дочь у нас с огоньком. Умеет в нужный момент выдать так, что даже воздух трещит.

— Она будто за гаражами росла, а не в приличной семье, — продолжает бубнить Виталик, качая головой.

— Иногда интеллигентность — это просто маска, — отзываюсь негромко, снова листая бумаги о разводе.

Всё ещё не верю, что это не сон.

Какое-то время мы молча сидим за столом.

— Помнишь, — внезапно начинает Виталик, — как она в пять лет на ёлке в детском саду закатила истерику, потому что ей дали роль снежинки, а она хотела быть Золушкой?

Усмехаюсь.

Конечно. Помню. Надев пышную юбку и обсыпавшись мамиными блёстками, Дашка тогда гордо встала посреди сцены перед воспитателями и потребовала переписать сценарий.

Гордая. Упрямая. Настоящая.

— А в тринадцать... — продолжает, — когда с парнем застряла в лифте в торговом центре прямо перед закрытием?

Киваю. Тогда я весь вечер носилась между полицией и службой охраны. Виталик, злой как чёрт, ворвался в охранный пункт и, грозя судом, затребовал немедленно найти лифтёров, чтобы вытащить его дочь из лап коварного сопляка.

Мы смеёмся тихо и осторожно, страшась спугнуть этот тонкий миг негласного перемирия на руинах. На руинах совместной жизни.

Закрываю папку и говорю ровно:

— Ты должен был её оберегать, Виталик. А не...

Не договариваю, не могу... Да и Виталик сам прекрасно всё знает. Он не просто подвёл свою дочь. Он вывернул её мир наизнанку. Как можно спать с матерью её жениха? Как можно было водить всех за нос? Как можно было не думать о последствиях?

— Ксения и я… — Виталик смотрит мне в глаза. — Всё. Между нами всё.

Я вскидываю бровь. Да ладно? Прищуриваюсь и наклоняю голову набок. Уголок губ ползёт вверх, искажая мой рот в язвительной ухмылке.

— Лжёшь.

Он стискивает губы. Опускает глаза, как мальчишка, пойманный на вранье.

— Ладно, мы пытаемся остановиться, — сознаётся наконец. — Не знаю, как это объяснить… Между нами с Ксюшей как будто какая-то воронка… Засасывает сильнее, как только пытаешься сопротивляться.

Смотрит в окно. Над тротуаром вьётся конфетти из белых лепестков, сбежавших из доцветающих деревьев.

— Я не хотел, Марин... Сам не понял, как всё началось.

— Это было что-то новое. Неизведанное. Иное. К чему не привык, — я вспоминаю первые встречи с Давидом. В один момент тяга к запретному пересилила страх.

Виталик морщится, как будто ему физически больно от моих слов. Мне тоже больно, но не подаю вида. Внутри я как выжженная земля после пожара, запах гари преследует даже во снах, но снаружи я — кремень.

— Ради Даши надо всё прекратить. Она не сможет жить, если…

Виталик растерянно смотрит на меня.

— Она сможет гордиться мной? В будущем?

— Для начала надо не быть позором в настоящем.

Он улыбается криво.

— Ты так добра.

Не отвечаю ничего Виталику. Собираю бумаги обратно в папку и убираю в сумку. Они — наша с мужем точка. Закрытая глава. Обугленный лист, который больше не пахнет ни кофе, ни любовью, ни домом. Только пеплом.

Встаю из-за стола, расправляю плечи. Впервые за долгое время расправляю их не для напускной бравады, не для того, чтобы казаться уверенней.

Я больше не жена. Теперь я Марина. Просто Марина.

— Хорошего вечера, — коротко киваю теперь уже бывшему мужу и разворачиваюсь к выходу.

— Марин... Мне жаль. — бросает он мне вслед.

Останавливаюсь на долю секунды.

Но не оборачиваюсь.

Жаль — это для тех, кто действительно потерял. А я... Я нашла. Себя. И уже не сверну обратно, даже если сердце продолжит кровоточить при каждом шаге.

Выхожу из кафе. На улице пахнет свежей травой и расцветшими каштанами. Делаю глубокий вдох и поворачиваю к автомобильной стоянке.

С каждым пройденным метром внутри меня крошатся остатки старой жизни, освобождается место для новой эры. Больше нет «нас с Виталиком». Только я. И моя новая жизнь.

***

Сижу в пустой аудитории, где только что закончилась последняя пара. Лампочки гудят как рой ленивых шмелей, воздух спёртый, смешанный с потом и меловой пылью. Медленно перебираю страницы преподавательского журнала, заполняю аккуратным почерком одинаковые строчки. Отточенные до автоматизма движения.

В графе «посещаемость» — частые минусы, в «успеваемости» — пара тревожных троек. Уже предвкушаю разговор с одним из родителей. Опять кому-то объяснять, что «высшее образование их чада — не моя прихоть. Это шанс на нормальное будущее, на карьерный рост, на приличную должность.

Пальцы всё больше немеют. Медленно поворачиваю шею, разминаю плечи. Спина благодарно хрустит. Вдох на полную грудь. Выдох облегчения. Всё чаще ловлю себя на ощущении, что тело и ум живут в разных реальностях. Ум несётся галопом, хочет ещё и ещё решать задачи, анализировать, спорить, в то время тело — просит уже пощады.

Из-за этого я записалась на йогу. Глупо, наверное, в сорок семь внезапно решиться на поиск баланса с внутренним «Я», но уж как есть. Да и хожу я туда, если честно, не за балансом, а потому что хочу молчания. Хочу, чтобы никто не задавал мне вопросов. Чтобы никто не следил, как я работаю. Чтобы никто не говорил: «Марина Юрьевна, а почему вы такая грустная? У вас в семье горе? Может вам нужно пару дней отдыха».

Нет, не нужно. Если я остановлюсь — меня сметёт.

Йога мне пока не даётся. Тело упрямо и неповоротливо, как старый дубовый шкаф. Тугая спина, зажатые лопатки, деревянные мышцы, невыносимо короткое дыхание. Но я не сдаюсь. Упрямый синдром отличницы не позволяет проиграть ни женщине в лосинах, которая улыбается так, будто на неё спустилась вселенская благодать, ни тем более коврику.

До занятия с йоги ещё целый час. Можно спокойно дочитать отчёт, записать замечания, отправить два письма и, быть может, просто посидеть в тишине. Помолчать.

В дверь неожиданно просовывается взъерошенная голова Оли.

— Наконец-то я вас нашла! — моя ассистентка говорит быстро, на одном выдохе, как будто времени в обрез и с минуты на минуту она собирается грохнуться в обморок. — Весь корпус оббегала, уже думала, разминулись.

Лениво поднимаю глаза.

— Почему не позвонила?

Замечаю, как она прячет глаза. Насторожившись, откладываю ручку.

— Телефон на зарядке в научном центре остался. Не хотела возвращаться. Думала, найду вас на кафедре. Просчиталась.

— К чему такая срочность? Опять пожар в университете? — не удерживаюсь от иронии, чувствуя, как раздражение срывается с поводка. — Землетрясение?

Оля поджимает губы. Молчит секунду, не зная, стоит ли говорить прямо. Качает головой.

— Там этот… красавчик приехал. Спонсор наш.

Замираю. Сердце подскакивает к горлу, кожа горит от внезапного жара. Как будто кто-то чиркнул спичкой и я оказалась окутана огнём.

— Я отдала тебе все бумаги, — напоминаю как можно невозмутимее, хотя прекрасно понимаю, к чему всё идёт.

— Он хочет видеть руководителя проекта, — виновато пожимает плечами Оля. — То есть вас.

Вздыхаю устало. Пальцы покалывает. Спокойствие и баланс летят кубарем с вершины Эвереста. Чёрт бы тебя побрал, Давид! Я же просила оставить меня в покое.

Я закрываю журнал. Хлопок обложки звучит как приговор.

— Где он?

— В конференц-зале… С ректором.

Киваю. Как только Оля понимает, что её миссия завершена, то выскакивает из аудитории как игривая лань.

Стою в пустом кабинете ещё несколько секунд. Внутри разрастается тягучий, сложный вихрь. Раздражение. Усталость. Смесь волнения и недоверия. Каждая встреча с Давидом переворачивает с ног на голову мой день. Аккуратно разложенная жизнь, расставленные как по линейке приоритеты летят в стороны, бьются об стены и рассыпаются в пыль.

Он не должен был приезжать без предупреждения.

Или должен?