Глава 23. Марина

Закрываю глаза, вспоминая, как мы договаривались о сотрудничестве. Он — спонсор проекта, я — руководитель. Никакого кумовства, поблажек через скорое родство, панибратства. Я сама на этом настояла. Мы должны быть профессионалами.

Кто ж знал, что всякий раз, как его глаза будут встречаться с моими, я забуду, где ставить две «с» в слове «профессионализм».

Прежде чем подняться в конференц-зал, захожу в уборную. Подхожу к зеркалу, висящему над раковинами. Сканирую свой внешний вид. Волосы собраны в строгий пучок, лицо сдержанное и немного уставшее. В мешках под глазами отражаются все бессонные ночи, вся ответственность и чувство вины перед дочерью.

Приглаживаю выбившиеся пряди, поправляю блузку. Мелочь, но даёт иллюзию контроля.

Иду по коридору. Каблуки постукивают по кафельном полу, как метроном, задающий ритм. Готовлюсь к прыжку с высоты.

Конечно, можно было бы остаться в аудитории. Придумать причину, отложить встречу. Но с Давидом такой номер не прокатит, его такая неприступность только раззадоривает.

Ещё не дошла до зала, а уже чувствую его присутствие. Он — как запах кофе холодным утром, как музыка, едва слышная в тишине.

Что скажет? Как посмотрит? Смогу ли я устоять, когда захочется прикоснуться? Найду в себе силы отвернуться?

Помни про дочь.

С Дашей по-прежнему всё очень сложно. Мы разговариваем, не ругаемся. Но и… не смеёмся, как раньше. Не смотрим друг другу в глаза. Наши разговоры — сухой обмен фактами, без эмоционального окраса и чувств.

Скучаю по ней. Безумно. Но не смею давить.

Она имеет право злиться. Мне остаётся лишь ждать.

Подхожу к двери конференц-зала. Рука зависает в сантиметре. Сердце скачет галопом.

Мы ещё не встретились, а по коже бегут мурашки. Стрелки внутреннего компаса снова сходят с ума. Вместо севера настойчиво тянут меня к югу. К нему. К Давиду.

В просторном зале по обыкновению холодно, но меня это даже радует, температура в теле больше не растёт. Сидящий у окна ректор бросает на меня взгляд, полный разочарования. Задерживаюсь на пороге на полсекунды дольше, чем нужно.

И это ошибка.

Давид сидит в пол оборота и смотрит прямо на двери. На меня. Строгий. Злой.

Когда траектории наших взглядов на мгновение сталкиваются, происходит замыкание. Короткая вспышка, вливающая в вены кипяток. Земля под ногами дрожит. Вдох превращается в усилие. Горло сухое. По спине словно кто-то ведёт раскалённой ложкой вдоль позвоночника.

Мерещится, что снова его руки лежат на талии. На шее. Скользят между лопатками. Воспоминания оживают. Его губы исследуют запретные участки души и тела. Кожные рецепторы приведены в боевую готовность, накалён каждый участок тела. Невыносимо жарко. По шее бегут капли пота. Держу осанку и на свинцовых ногах иду к креслам.

Моргаю. Сглатываю.

Я не поддамся. Не поддамся.

— Как же так, Марина Юрьевна!.. — голос ректора режет эту молчаливую дуэль, как тупой нож.

Физически чувствую, как нас разъединяют. Как выдёргивают друг от друга, как мы снова становимся по разные стороны баррикад: профессор и бизнесмен. Ректор между нами — это вышедший из берегов океан.

Ректор встаёт и поправляет пиджак.

— Один из лучших преподавателей, один из наших ведущих специалистов… и такое отношение к главному меценату университета?! — он хмурится. — Марина Юрьевна, как можно доверить такого уважаемого человека ассистентке? Как руководитель проекта, вы обязаны лично предоставлять все отчёты и документы по исследованию.

— Ольга — образцовый сотрудник, — возражаю я, удерживая подбородок высоко.

— Все ваши объяснения, Марина Юрьевна, приберегите на потом, — ректор выставляет ладонь вперёд. — Есть порядок, утверждённый самим Министерством. И вы прекрасно знаете о нём, Марина Юрьевна. Давиду Алиевичу пришлось отложить важные переговоры и приехать ко мне, чтобы разобраться почему в нашем университете, которому он с чистой душой помогает, его намеренно игнорируют. Это возмутительно!

В груди начинает закипать что-то густое и тяжёлое, как сгоревшая карамель. Выдерживаю паузу, прежде чем дать ответ:

— У меня плотное расписание. Я не могу оставить группу студентов без занятия — особенно в канун сессии — ради встречи, пусть даже с таким важным человеком, — перевозу взгляд на Давида и делаю акцент с вызовом: — как Давид Алиевич.

В это раз я стойко выдерживаю зрительный контакт: эмоции за семью печатями, в зрачках лишь холод и сталь. По крайней мере, мне так кажется.

Давид улыбается. Едва заметно. Одними уголками губ. В этой полуулыбке таятся и беззлобная насмешка, и знакомое притяжение, и уверенность, которая меня по-прежнему раздражает. Он знает, что я чувствую. Всегда знал.

— Марина Юрьевна, вы серьёзно? — Ректор снова переходит в наступление, не уловив подводного течения между мной и меценатом. — Не можете найти полчаса ради человека, благодаря которому ваш проект вообще дышит? Вы забыли, что были на грани закрытия?

Давид внимательно наблюдает за мной и ректором. Не торопится вмешиваться, наслаждаясь театральной сценой. А ректор и рад стараться.

Поджимаю губы.

— Нет, не забыла, — цежу сквозь зубы.

— Вот и прекрасно, — отрезает ректор. Он недоволен тем, что так и не услышал от меня должного покаяния. — Это университет. И здесь принято уважать не только иерархию, но и людей, от которых зависит наше будущее. Посему я приказываю вам немедленно предоставить Давиду Алиевичу все необходимые данные по вашему исследованию. Так же предоставьте ему полное разъяснение по спорным пунктам, обозначьте план дальнейших действий. Я надеюсь, больше подобных разговоров у нас не будет, — повернувшись к Давиду, он протягивает руку для рукопожатия. — Всего доброго, Давид Алиевич.

Ректор оставляет после себя в конференц-зале запах одеколона и тяжёлую тишину. Дверь закрывается с глухим щелчком.

Слишком громким. Я слышу его в желудке. В голове. В шее.

— Ну здравствуй, Марина Юрьевна, — Давид неторопливо встаёт с кресла.

Тон без улыбки. Без флирта. Сухой. С нажимом.

Стою неподвижно, внутри меня только что сработал стоп-кадр. Живот сжимается. От страха? Нет. Ожидание? Вина? Нет. Глупая жажда.

В груди разгорается пожарище. То самое, от которой хочется либо спрятаться, либо сдаться, не моргнув. Перед глазами оживают те самые ночи, когда мы…

Мне нельзя сдаваться. Никак нельзя.

Прохожу к креслу, которое зачастую занимаю в зале. Подбородок чуть выше обычного, каждый шаг будто вычерчен циркулем. Кидаю папку с отчётами как карты на стол.

Я не прячусь. Не дрожу. Не поддаюсь.

— Вышло недоразумение, — собираю холод в голосе. — Я не игнорировала вас, Давид Алиевич.

Давид не отвечает. Просто смотрит на меня. И в этом взгляде ни крошки делового интереса. Исключительно то, что было между нами вне стен этого зала. И, возможно, то, что может быть снова. Если я позволю.

— У вас есть всё отчёты. Расчёты и промежуточные итоги мы тоже предоставили. Всё, как вы запрашивали. Ольга передавала их вовремя, — держу официально-деловую тональность.

Он обходит стол. Неторопливо. Тихо. Как тигр. Или леопард. Сильный, грациозный, опасный. Моё сердце — барабанщик в джаз-бэнде: мастерски вуалирует сбившийся ритм в задуманную мелодию.

— Мне казалось, мы давно перешли этап официальных формальностей, — усмешка на его губах напоминает шрам. Красива, но опасна.

— Обманчивое ощущение, — не поднимаю взгляда.

— Правда считаешь, что я приехал из-за бумаг? — спрашивает ласково.

Но это не ласка. Это капкан.

Не отвечаю.

Давид останавливается за моей спиной. Чувствую его взгляд. Каждой клеточкой. Каждым волоском. Держать спину нестерпимо трудно, но я стараюсь.

Иначе пропасть.

— Это глупо, — его голос становится ниже. Тише. Интимнее. — Делать вид, что ничего не происходит между нами.

Сжимаю пальцы. Белеют костяшки. Держу себя.

— Между нами исключительно рабочее взаимодействие, — выговариваю как можно жёстче. Хоть бы не задохнуться. — И только.

Он смеётся. Громко, но глухо. С болью.

— Правда? — Давид подходит ближе. Чувствую тепло его тела за спиной. — А я до сих пор чувствую твой запах. На простынях. В машине. На пальцах. Порой даже, кажется, что схожу с ума.

— В таком случае вам стоит обратиться к специалисту, — бросаю с лёгкой иронией. — Я, к сожалению, не психиатр, ничем помочь не могу.

— Нет, не он, — соглашается с усмешкой. — Но лечишь сильнее любого лекарства.

Касается моего плеча. Медленно, почти невесомо. Но в этом едва уловимом касании — страсть, нетерпение, магнетизм, мощь. Его рука скользит выше, к шее, нащупывает мой учащённый пульс. Пульс, который уже не скрыть.

Наверняка он сейчас улыбается.

— Давид Алиевич. — Я пытаюсь дистанцироваться, но…

Давид успевает коснуться щеки. Пальцы горячие, несущие с собой ток.

— Посмотри на меня.

Качаю головой.

— Боишься? — шепчет с вызовом.

От кончиков волос по спине пробегает рой мурашек, едва ощутимых, но бесстыдно откровенных.

Глубокий вдох.

Господи.

Чем мы ближе, тем сложнее устоять.

Сглатываю. Поворачиваюсь. И снова ошибаюсь.

Глаза Давида — настоящие воронки, в которых гибнут даже самые крепкие принципы. Они проникают вглубь, за общий фасад, за профессорскую маску, прямо в сердце.

Моё сердце трепещет.

— Не делай вид, что ты не хочешь этого.

Его лицо совсем близко. Взгляд соскальзывает на губы. Объёмные. Мягкие. Совсем не изменились.

Я всё ещё помню их тепло. Помню, как они настойчивы, как любят доминировать.

— Перестань держать маску, Марина, — Давид шепчет и уголок его рта дрожит. — Не здесь. Не со мной.

Большой палец задевает мою скулу. Ох. Жар от массивной ладони проникает под кожу, разливаясь по венам как жидкое золото. Сердце предательски отзывается, хочет руководить телом вместо мозга.

Дыхание перехватывает, когда Давид наклоняется. Его лицо приближается к моему. Я вижу каждую ресницу, каждый оттеночный штрих в карих радужках. Тёмные зрачки переполнены настойчивостью. Спокойствием. Страстью.

Он не торопится. Не берёт силой. Хотя нутро настойчиво требует полного сближения.

— Это не просто страсть, — его голос чуть хрипит. — Ты тоже это чувствуешь. Я знаю.

Давид осторожно касается губами уголка моих губ. Просит разрешения. Как будто уверен, что этого прикосновения будет достаточно, чтобы разрушить баррикады между нами, которые я так старательно выстраивала последнее время.

И он, чёрт возьми, прав.

Поцелуй разрушает.

Запах мужской кожи, лосьон для бритья, парфюм с нотами древесины и что-то неуловимо личное врывается в память, заполняет собой каждый потайной уголок, оседает тонкой вуалью и вызывает дрожь от самих кончиков пальцев и до сердца.

Бог ты мой.

Инстинктивно касаюсь щекой его щетины. Такая колючая, жёсткая, но до боли родная. Кажется, будто вечность прошла, когда я последний раз её чувствовала на себе.

Подбородок предательски дрожит. Тело уже не слушается. Дыхание рвётся наружу короткими, сбивчивыми вдохами. И если бы не голос разума, который в последний момент всё ещё шепчет «остановись», — я бы…