Глава 24. Марина

Я бы…

Касаюсь его щеки. Щетина колет ладонь, как доказательство того, что всё это не сон. Впервые за время нашей встречи отпускаю роль неприступного, холодного преподавателя.

— Давид, — выдыхаю ласково. Голос не держится. Хрипит. Звенит. Рвётся. Как перетянутая струна.

Хотелось бы позволить себе глупость, на которую зачастую решаются только молодые и безрассудные: поверить, что между двумя людьми достаточно одного поцелуя, чтобы стереть все условности, фамилии, статусы и обиды. Позволить себе роскошь забыть обо всём. Соскользнуть с отвесной скалы здравого смысла в его ладони и больше не карабкаться вверх. Утонуть в нём без страха утраты себя. Просто раствориться в его руках, во взгляде.

Чтобы утро начиналось с его дыхания у виска, с чашки кофе, сваренной не ради красивого жеста, а из нежности. Чтобы ночь была не отбоем, а продолжением разговора, где не надо взвешивать слова и душа может не стоять на цыпочках.

Хочется — вот просто хочется — прижаться, зарыться носом в его шею и остаться в этом мгновении, где никто ничего не должен, где можно не держать лицо. Представить, что завтра не существует, а есть только этот мягкий полумрак, его рука на моей талии и дыхание, от которого стягивает кожу до костей… Быть не идеальной, не удобной, не сильной, а просто — нужной.

Понимаю, что если шагну — пути назад не будет. Но, может быть, он и не нужен?

Делаю жадный вдох.

— Как ты себе это представляешь? — спрашиваю тихо, выбрасывая нас обратно в реальность. Отступаю на шаг. — Ты и я. Мы... вместе? А наши дети? Их свадьба как? Всё это разве не имеет значения?

Давид растерянно моргает. Не верит, что я опять ставлю точку, когда можно писать продолжение.

— Мы взрослые люди, Давид. Мы обязаны думать не только о себе.

— Взрослые умеют отвечать за последствия принятых решений. Я не думаю ни о ком, когда смотрю на тебя. Не потому что считаю остальных менее важными, а потому что ценю настоящее. Оно здесь между нами, Марина. Мы настоящие.

Смело шагнув вперёд, Давид снова делает нас неделимым целым. Мои руки на его груди, я чувствую как шалит его сердечный ритм, как вздымается грудная клетка. Господи, как же трудно сдерживаться, как тяжело отпускать, не позволяя эмоциям вырваться наружу.

Мои щёки пылают. Не от стыда. От того, что он называет вещи своими именами. Не жалеет. Не церемонится. Я привыкла к уважению, к дистанции, к контролю. Давид — антипод всего этого. Он вторгается как весна в город, привыкший к вечной зиме.

Хочется улыбнуться — не от умиления, от боли. Потому что в этом и есть трагедия: всё, что он говорит, правда. А правда, как правило, не освобождает. Она придавливает.

— Моя дочь категорически против, — со слезами на глазах напоминаю я ему. И себе. — Её слово для меня — не пустой звук, Давид. Правда веришь, что можно жить в настоящем, игнорируя, что остальной мир рушится? — В этом вопросе я вся: закованная в долг, с обязанностями и обязательствами, с нежеланием делать больно другим, со страхами.

Он тяжело дышит. Впивается пальцами мне в поясницу, словно боится, что я в любую секунду могу упорхнуть как бабочка.

— Марина, — давит с нажимом, — нельзя жизнь разложить ровными стопками по полочкам. Человек не таблица в Экселе. Ты ставишь мнение дочери выше своего счастья.

— А ты превозносишь своё желание выше её боли.

Закрываю глаза. Я не могу быть счастливой, когда в голове стоят те самые два шага, которые невозможно сделать одновременно. Счастье и ответственность. Две переменные в уравнении, которые непосредственно влияют друг на друга.

Воцаряется молчание. Давид стоит напротив, немного опустив плечи. Его глаза становятся как стекло — пустые, но такие прозрачные, что в них можно увидеть саму душу. Боль. Желание. Уступчивость. Сложное сочетание, которое я и сама прекрасно знаю.

— Невозможно выиграть, если постоянно отступать из-за страха проиграть.

Я не знаю, что сказать ему на это. Мы говорим друг другу правду, но ничья правда не может стать решением. Не существует момента, когда можно выбраться из этой пучины, не утопившись. Слишком много зацепок, слишком много нюансов. Слишком много людей, которые не готовы принять то, что может произойти.

Поза Давида говорит, что он готов вернуть атаку, готов показывать свои чувства, убеждать в искренности своих желаний. Но он не идёт на поводу у инстинктов. Медлит. Как будто ждёт, чтобы я сама сделала следующий шаг.

— Я могу быть твоим человеком. Человеком, который не потеряет тебя, — его слова звучат как обещание. Серьёзное, смелое обещание, которое не раздают абы кому. — Я хочу быть с тобой, Марина.

Я смотрю на Давида, он смотрит на меня. Между нами пролетает мгновение, которое могло бы стать началом чего-то нового, чего-то большого. Но я не могу взять его за руку.

Не могу.

— Иногда желаемое невозможно, как бы сильно его ни хотелось. Почему ты не понимаешь, что я не та женщина, которая переступит через дочь ради мужчины? Почему игнорируешь, что для меня важно? Это мой выбор, Давид.

Он опускает взгляд. Сжимает пальцы в кулак. В нём злость — на меня, на тупик, в который мы попали. На стены, вырастающие после моих слов то тут, то там.

— Ты врёшь сама себе, Марина. Дело совсем не в Даше. Ты и раньше знала, что наш роман не вызовет восторгов ни у кого. Тем не менее позволила себе быть счастливой со мной. Ровно до того момента, пока всё не стало слишком реально. Что это может быть навсегда.

Закрываю глаза. Слишком остро. Слишком точно. Как будто читает мысли.

— Боишься снова обжечься, как это было с бывшим мужем.

Качаю головой. Виталик тут совсем ни при чём. Ни при чём. Правда?

Невыносимо больно.

Давид смотрит прямо на меня. Долго. Внимательно. Как врач, ставящий диагноз. Или как художник, вглядывающийся в недописанную картину.

— Можешь уходить сколько хочешь. Делай вид, что ничего нет. Что всё — ошибка. Но я всё равно буду здесь. Потому что такие вещи, как мы, не случаются дважды.

Он протягивает руку, но я не даю себя коснуться. Сама делаю шаг назад. Стены конференц-зала вдруг становятся ближе, как будто сжимаются. Воздух — плотный, удушливый. Пространство — как шаткая декорация, готовая рухнуть в любую секунду.

Не отвечаю ничего. Руки дрожат. Колени тоже. В глазах застыли капли слёз, но лицо каменное. Внутри рушится целый мир. Слишком много ощущений, слишком много мыслей, которые невозможно оставить в помещении конференц-зала. Чтобы не погибнуть, нужно стать льдом. Но где взять силы?

***

Июнь. Вроде начало летней поры и отдыха, но мне не до сезонных радостей. Университет дрожит в нервной агонии, он похож на огромный улей перед грозой. Окна звенят от сквозняков, гул нервных голосов, пахнет кофе и переживаниями.

Перепуганные абитуриенты, как мыльные пузыри, плывут по коридорам, готовые лопнуть от любого замечания. Студенты — особенно выпускники — похожи на недоспелые плоды: помятые от недосыпа, с мешками под глазами от зашкалившего стресса.

Двухчасовое окно между консультациями — как глоток воды после засухи. Спешу на обед с Дашей. В последнее время такие встречи редкость. Между нами по-прежнему хрупкая нить, натянутая через пропасть, и я всеми силами пытаюсь её не порвать.

— Марина Юрьевна! — Знакомый голос догоняет в спину.

Оборачиваюсь. Четверокурсница Юлия спешит ко мне через толпу первокурсников. Толстая папка с бумагами неловко зажата в её руках. Кожа бледная, нос обгоревший — признаки недосыпа и постоянного сидения над конспектами у окна. Волосы заколоты торопливо, взгляд испуганный.

— Марина Юрьевна, у вас найдётся минутка? — пищит она несмело, как будто собирается совершить преступление.

— Что стряслось, Юль? Вам поменяли время защиты?

Она качает головой, взгляд опускает. Секунду колеблется, а потом выдыхает:

— Можно... ещё раз с вами прогнать материал? И вопросы? Я нашла несколько неточностей в своих ответах, хотела бы посоветоваться. Ну и ... волнение очень сильное. Я обязательно растеряюсь. Особенно когда кто-то из преподавателей начнёт с заковыристого вопроса.

Мучительно улыбается. Ох, Юля, Юля. Девочка старательная, исполнительная, всегда старательно учит и готовится ко всем предметам, знает материал на зубок, но вот с публичными выступлениями у неё просто катастрофа. Каждый раз как на казнь идёт.

— Юля, ты знаешь свой диплом как никто другой. Даже лучше меня. Мы не один месяц обсуждали его вдоль и поперёк, проговаривали все нюансы. Ты готова. В тебе говорит страх, но это временно. Выспись хорошенько за оставшиеся дни и не забывай нормально питаться. Не хватало ещё в обморок упасть под кабинетом.

Но Юля, увы, меня не слышит. Точнее, слышит, но пропускает рекомендации мимо ушей. Страх затмил ей здравый смысл. Наверняка с утроенной силой будет зубрить черновики все оставшиеся ночи, запивая усталость литрами крепкого кофе.

— Ну пожалуйста, Марина Юрьевна, — шепчет она чуть не плача. — Я правда не готова... Всего один разочек погоняйте меня по диплому, вопросы сложные задайте. Я не хочу вас подвести на защите…

Меня спасает звонок телефона. Даша.

— Прости, Юль, — перебиваю девушку. — Меня ждут, я опаздываю. Всё получится, слышишь? Ты всё знаешь и ко всему готова. Ни у кого в комиссии нет цели оставить тебя без диплома. Просто подними голову, расправь плечи и говори, что знаешь. А если вдруг почувствуешь, что нервничаешь, то сделай паузу и выдохни.

Она кивает, шепчет неуверенное «спасибо», но в глазах по-прежнему плещется тревога и страх, как у птенца перед первым вылетом из гнезда.

Поспешно выбегаю из университета. Яркое солнце режет глаза, тополиный пух и запах расплавленного асфальта щекочут нос. У машины уже стоит Даша. Среди разогретой улицы она как глыба льда. Строгая поза, в одной в руке зажат телефон, в другой — сумочка, на лице ни намёка на улыбку. Сразу видно, что не в настроении.

— Извини, пожалуйста, — говорю на ходу, как только расстояние между нами становится меньше двух метров. — Студентка задержала.

— Ну, конечно, кто ж ещё, — бормочет Даша себе под нос.

Но я всё слышу. Останавливаюсь у водительской двери и перевожу взгляд на Дашу.

— Не поняла?

— Тебе всегда важнее студенты, — отвечает дочь, садясь в машину.

Капля раздражения падает в бокал терпения. Звук всплеска разносится эхом у меня в голове.

— Это моя работа, Даш. Я не могу её не выполнять.

— Я и не прошу, — перебивает. — Просто не понимаю, зачем обещать, что придёшь в двенадцать, если всё равно опоздаешь.

Резкость голоса дочери сродни хлестанию кожаного ремня. Только вот больно не телу, а моему внутреннему «я».

Молча завожу двигатель. Машина фыркает и трогается с места.

— Даш, я не робот. Я не могу отключить совесть. У девочки защита диплома на днях. Она боится публичных выступлений как чёрт огня. Я не могу от неё отмахнуться и сказать, что мне плевать. Она моя студентка, я её научный руководитель. Я за неё отвечаю.

— А за меня ты не отвечаешь? — Даша бросает короткий взгляд в мою сторону. — Или я в другой категории? Не срочной важности?

Сердце ойкает, как будто его укусило что-то мелкое и ядовитое.

— Ты уже взрослая, Даш. Защищать диплом тебе нет необходимости.

— Как удобно. Кому-то ты вечно мама, а мне — когда есть окно между сессиями? Столько лет только и слышу: студенты то, студенты сё.

Слова Даши как острые лезвия оставляют на коже невидимые раны. Сжимаю руль до побелевших костяшек. Не знала, что в дочери всё время копились столько негодования по поводу моей работы в университете. Или это не её слова? Уж больно похоже на нарратив бывшего мужа, то бишь Дашиного отца.

Выдыхаю, прежде чем продолжить.

— Почему ты раньше не говорила об этом?

— А зачем? Всё равно студентов ты не бросишь, — дёргает плечом Даша, — а семья может и подождать.

За окном сменяются улицы, дома, лица прохожих, а в салоне машины повисает мёртвая тишина. Фасад ресторана, появляющийся на горизонте, дарит мнимое ощущение спасения, но спасением, увы, не становится. Мы обе выходим из машины с кислыми лицами. Словно не мать и дочь идут обедать, а враги на заседание суда.

Внутри заведения прохладно, пахнет свежей зеленью, дорогим соусом. Интерьер акцентирован на сдержанной роскоши. Вежливый официант провожает нас к забронированному столику.

— Всё ещё злишься? — первой выхожу на контакт.

Разглядываю перечень блюд, но глаза скользят по буквам, не вчитываясь. Не могу перестать анализировать слова Даши.

— Я не злюсь, — бросает дочь, не отрывая глаз от глянцевых страниц меню. Её холодные интонации звучат подобно роботизированным уведомлениям — безэмоциональные, краткие, сжатые, без возможности обратного ответа.

Такое равнодушие ранит даже больше, чем обидные слова. Тяжело вздыхаю. Я понимаю, что она всё ещё злится на мой роман с Давидом… Но нельзя ведь из-за этого меня вечно во все упрекать?

Слова застревают в горле, но мне всё-таки удаётся начать:

— Послушай, Даш... Мне надоело быть во всём виноватой. Я устаю угадывать, сколько ещё нужно извиняться, чтобы ты снизошла до нормального разговора со мной, без упрёков и язвительных фраз. Да, я не идеальная мать. Да, у меня была и есть работа, которой я дорожу. Да, она занимает больше времени, чем хотелось бы. И да, это — не оправдание, а констатация правды. Преподавание — моя природа. Стихия, если хочешь. Я не умею быть другой.

От Даши не следует никакой реакции. Только лёгкий подъем бровей. Удивление.

— Я отказалась от мужчины, который был рядом со мной в трудный момент. Который не боялся моих острых углов и странностей, не бежал от меня, а шёл навстречу. Только потому, что ты, моя взрослая дочь, не готова это принять…

Меню с грохотом падает на стол. Скрипит деревянный стул. Даша откидывается на спинку, скрестив на груди руки.

— То есть я ещё и виновата, что ты не крутишь роман с моим тестем?

— Прекрати! — восклицаю громко, не выдержав её резкого тона. — Откуда в тебе столько эгоизма, Даша? Речь не о нас с Давидом Алиевичем сейчас. Он упомянут лишь для того, чтобы подчеркнуть — несмотря ни на что, ты важнее всех для меня.

Последнее предложение звучит почти шёпотом. Не из-за слабости, а от усталости. Я устала быть жертвой. Устала быть молчаливой и понимающей. Мне тоже больно. По-своему болит. И никто не имеет права обесценивать эту боль.

Даже я сама.