Глава 25. Марина

***

Раньше часто ловила себя на мысли, что глядя на Дашу я как будто смотрюсь в зеркало. Не сегодняшнее, не под светом ресторанных бра, а в старое, слегка затуманенное, где отражение мягче, черты чище, кожа ещё не знает, что такое глубокие морщины и заломы, взгляд ещё не обременён прожитым опытом.

У неё такая же вытянутая фигура, с плавными изгибами. Те же острые ключицы. Волосы — прямые, плотные, как у меня когда-то. Линия подбородка схожая, словно резали по одному трафарету.

Когда Даше исполнилось пятнадцать, нас часто принимали за сестёр. Тогда как раз дочь догнала меня в росте и её подростковая угловатость резко сменилась на утончённую лёгкость. То кассир внезапно спросит: «Вы вместе? Сёстры, наверное?», то парикмахер удивлённо вскинет брови, не понимая кого только что стриг. Было неловко, но приятно.

Всё-таки гены — странная штука. Передают не только форму носа и разрез глаз, но и манеру смотреть исподлобья, когда не согласны, и смешок, когда притворяемся, что всё под контролем.

Прошло много лет, но странное чувство зеркальности осталось. Правда сегодня оно другое. Впервые я чувствую, что наше зеркало треснуло. Мама и дочь. Слишком родные, чтобы не ранить. Слишком уставшие, чтобы сразу простить.

По очереди диктуем заказ официанту. Я беру пасту с лососем и салат с рукколой, Даша останавливается на тыквенном крем-супе и запечённом мясе.

После ухода официанта молчание за столом становится ещё звонче. Сидим, впившись друг в друга взглядом: я застыла с прямой спиной, Даша — скрестив руки на груди. В наших глазах целая буря несказанного, но ни одна не готова начать первой.

Мысли гудят, как пчёлы в банке. Стук в висках. Жужжание. Бессмысленные попытки разложить чувства по полочкам. Одной половине меня хочется дотронуться до руки дочери и сказать «прости, милая, я не хотела повышать голос». Но вторая — та, что в строгом костюме, со сжатыми губами и прямым взглядом — отталкивает первую и с презрением негодует: «Да сколько можно извиняться, Марина? Всю жизнь жить что ли, подстраиваясь будешь под её «хочу»? Дашка — единственный ребёнок в семье, но не единственный человек во Вселенной. Её эгоизм — продукт перенасыщения любовью и вниманием от родителей. Но теперь, когда настал твой черёд жить как хочется, ты не обязана отчитываться. И не надо оправдываться за свои чувства, за свою потребность в нежности, за любовь к другому мужчине».

Не могу пристать ни к одной из своих половин. Всё же щемит где-то в душе. Неудобное чувство сожаления, что мы пришли к этой точке.

Когда приносят еду, наше немое сражение тает под гнётом пряных ароматов и растущему слюноотделению. Всё же не стоит говорить о делах на пустой желудок.

Одновременно произносим:

— Приятного аппетита.

Смотрим друг на друга, замерев. Вылетевшие слова — как якоря, которыми мы цепляемся за былую близость. Взгляд дочери постепенно становится мягче. Улыбка неуверенно ползёт по её лицу. Как солнце, вылезающее из-за тучи. Улыбаюсь в ответ. Без натяжки. Просто так.

Не всё у нас потеряно. К счастью.

Когда уже почти доедаем, Даша вдруг поднимает голову и восклицает:

— Чуть не забыла! — восклицает Даша, когда мы уже почти доели первое. — На вечер пятницы ничего не планируй.

Рука с зажатой вилкой зависает на пол пути. По плечам пробегают мурашки. Шестое чувство, взращённое годами на интуиции и университетской паранойи, поднимает в груди тревогу. Накатывает тень недоверия. Прищуриваюсь слегка.

— А что будет в пятницу? — стараюсь сохранить в вопросе нейтральный тон.

Неудачная попытка. Голос всё равно чуть дрожит. Нехорошее предчувствие преобладает.

Даша достаёт из сумочки конверт. Он кремовый, с тиснением и золотой лентой, как будто доставлен из сказки. А в сказках не бывает без заковыристого подвоха.

— Это подарок от свадебного агентства, — говорит она осторожно, протягивая мне бумажный презент. — За месяц до свадьбы они всегда устраивают ужин для жениха и невесты… и их родителей. Что-то вроде репетиции свадебного застолья в узком кругу гостей. С нами так же будет организатор торжества. Девушка познакомится с вами, расскажет про нюансы выездной церемонии, согласует логистику, план рассадки.

Рука машинально тянется за конвертом. Тело сковано. Холодными пальцами развязываю ленту и достаю плотный лист бумаги. Каллиграфическими золотыми буквами выведено приглашение. Сердце делает лишний удар. Или пропускает. Неважно. Главное — в груди становится тесно.

Нас снова собирают вместе. Снова в ресторане. По спине бежит холодок. Даша и Стас, я, Виталик. Ксения. И Давид.

Я… я должна буду сидеть между ними. Вместе с ними. Между прошлым и настоящим. Между бывшим мужем и мужчиной, к которому до сих пор тянется сердце.

Это будет не ужин, а минное поле. Один неловкий жест, неправильный взгляд, неловкая пауза — на глазах у детей — и всё полетит к чертям.

Сглатываю. Горло сухое, будто песком обедала. Пытаюсь улыбнуться.

— Ты уверенна, что это нужно? — перевожу взгляд на дочь.

Она чуть склоняет голову. Внимательно следит за моей реакцией. В её глазах появляется нота недоверия.

— Конечно. Не хочу, чтобы в день свадьбы что-то пошло не так.

— Хорошо, — говорю ровно, уловив тонкий намёк. — Я освобожу вечер.

Даша облегчённо кивает и возвращается к еде.

Я же и дальше сижу неподвижно, вглядываясь в своё имя на приглашении.

Снова все вместе. Вечер абсурда, где придётся сидеть рядом с человеком, который предал меня, и изображать примерных родителей. Напротив нас будет Ксения — женщина, беззастенчиво ворвавшаяся в налаженный быт и раскроившая мою семью надвое. По левую руку от неё будет Давид.

Давид — райское яблоко, которое я не должна была пробовать. Но пробовала. И теперь не могу забыть вкус.

Глотаю ртом воздух. Боже. Помогите мне кто-нибудь.

***

Перед зеркалом — не женщина, а идеально скроенная иллюзия спокойствия. Перламутрово-кремовое платье со сдержанным жаккардовым узором обволакивает тело, как вторая кожа. Одновременно недосягаема и желанна. Купила его, когда ещё не знала, что стану свободной женщиной с разбитым сердцем. Собиралась надеть это платье на званый ужин с мужем, но приходится надеть его для вечера, где за столом будет сидеть не только я и бывший супруг, а и наши любовники… почти уже сваты.

Лаконичный квадрат выреза горловины подчёркивает линию ключиц, рукава три четверти мягкие в изгибах и не топорщатся при движении. Лёгкий пояс с миниатюрным бантом на талии — эдакий полунамёк на игривость в сочетании с классическим кроем юбки платья, сужающейся к коленям.

Бежевые лодочки с острым носом и тонкой шпилькой обязывают держать спину прямо и идти от бедра. Защёлкиваю вторую серьгу в форме полумесяца на правом ухе и поправляю тонкую цепочку с точно таким же полумесяцем, только большего размера, висящую на шее. Холодный металл приятно щекочет тёплую кожу.

Украшения с таким элементом были выбраны неслучайно. Луна сегодня будет мне оберегом. Молчаливым свидетелем происходящего. Поддержкой. И напоминанием про то, что внутри нас всегда есть свет, даже если кажется что вокруг сплошная темень.

Заправляю выбившуюся из «небрежного» пучка прядь ещё одной шпилькой. Если бы знала, сколько времени мастер будет корпеть над причёской, то ни за чтобы на неё не согласилась. Мало того, что десяток шпилек впивается в кожу на затылке, но и локоны, оставленные у лица, живут своей жизнью, норовя постоянно залезть мне в рот.

Макияж в тёплых, шоколадных оттенках, которые нежно люблю, с акцентом на глаза. Он будто сообщает всем, что я в порядке и готова праздновать вместе со всеми.

Жаль только, что внутри — ни капли порядка.

Делаю глубокий, выверенный вдох. Как перед публичной лекцией. Или перед прыжком в воду, где не видно дна. Смотрю ещё раз в зеркало, ищу огрехи в образе. Ничего не подмечаю, кроме… Своих же глаз, в которых поселилась тень печали. Нет, не печали. Скорее — это усталость и нехватка сил. Я слишком долго держалась «на плаву» и слишком часто молчала.

Чем меньше времени остаётся до ужина, тем больше я нервничаю. Это просто ужин. Ужин четырёх взрослых людей, которые, казалось бы, способны один вечер удерживать друг с другом нейтралитет ради благополучия своих же чад.

Казалось бы.

Но реальность — это не сказка для наивных.

Сложности не только в том, что сегодня предстоит сидеть за одним столом с теми, кого видеть не хочется даже в отражении витрины. Сложность в мыслях. Они без конца цепляются за образ Давида, которым я больше не владею, но всё ещё испытываю сильные чувства.

После встречи в конференц-зале стало только хуже. Момент, когда я почти его поцеловала — остался под кожей. Как заноза. Как ожог. Как память о свободе. Не проходит с той поры ни дня без мысли о нём. Иногда — мимолётной, как отражение в витрине. Иногда — жгучей, как раскалённый металл, приложенный к сердцу. Иногда мне кажется, что всё это было не наяву. Что наш роман — красивая легенда, короткий полёт, вспышка. Как прыжок в ледяной океан — страшный, хмельной, будоражащий. Или как спуск с горы на лыжах: пока мчишься — дышишь, живёшь, смеёшься от восторга. А потом… падаешь. Или тормозишь, судорожно хватаясь за воздух.

Прекрасный роман. Тайный. Без быта, без соседних зубных щёток, без несогласованных графиков. Без стирки, супов, налогов и упрёков. Без настоящей жизни. Может, и к лучшему, что мы не узнали, как это — быть вместе по-настоящему.

Сказки хороши, пока остаются сказками. Стоит только пригласить их на кухню с недопитым чаем и кипящей кастрюлей — и краски тускнеют. Растворяются в затхлой тишине серых будней.

Сглатываю. С усилием.

— Я справлюсь, — шепчу своему отражению.

Даже если нет сил. Даже если хочется сбежать. Справлюсь.

Выпрямляю спину. Разглаживаю невидимые складки на рукавах. Обновляю слой помады. Контроль в мелочах, чтобы хоть как-то держаться.

Вдруг понимаю — не хочу видеть её. Ксению. Ту самую. Ту, что разрушила двадцать пять лет моей супружеской жизни. Развалила не просто семью, но всю мою систему координат, спокойствие, стабильность.

Никогда раньше не задумывалась, насколько сильна эта неприязнь. Она словно ржавчина, проедающая воспоминания, чувства, веру.

С Виталика вины не снимаю. Он сделал свой выбор, пойдя на поводу у соблазна. Но Ксения… Почему-то именно её образ въелся в мою память, как шип в подошву. Она знала, что он женат. И всё равно… продолжала соблазнять, охотилась, разрывала на части то, что строилось годами.

Их объятия в фойе ресторана до сих пор у меня перед глазами. Как застывший кадр в плохом фильме. «Я так соскучилась, Виталичек. Извелась вся. Мне так без тебя одиноко…» — этот скользкий, слащавый голос, как карамель, которая прилипла к зубам. Он звучит в голове и по сей день. «Накупила гору белья… Красное, кружевное, прозрачное... Как ты любишь».

Вздрагиваю. Тьфу. Даже вспоминать тошно. Жмурюсь и качаю головой, силясь вытолкнуть из головы их стоны, шёпот, смех. Сколько времени прошло, а они не стираются.

Губы Ксении на губах Виталика, его руки на её талии. Эти образы не выжигаются. Не вытравливаются. Помню каждый звук. Каждую интонацию. Каждый стон. Своего мужа. И его любовницы.

Сердце разрывается на части. Дыхание учащается. Внутри плачет женщина, которую предали. Страдает, когда я молчу.

Вибрация телефона врывается в растерзанную пучину мыслей. Смотрю на экран: «Машина у ворот. Выходите».