Глава 26. Марина

Таксист барабанит по рулю, отбивая дробь нетерпения. Бросает через зеркало колючие молнии со скрытым упрёком в мою сторону. Да знаю я, что за простой тоже надо платить. За всё приходится платить: за опыт, за чувства, за доверие.

Продолжаю сидеть на заднем сидении как приклеенная. Не тянусь к двери, не подаю ни малейшего признака, что готова покинуть это временное убежище, пахнущее старой кожей и освежителем воздуха.

Глаза прикованы к главному входу в ресторан. Ужас сковывает мои пальцы, словно там, за массивным деревом, ждёт меня не ужин, а настоящая казнь. Мозг старательно выстраивает логические цепочки действий: встать, выйти, пройти, вести себя как подобает. Но тело выполняет только одну команду — не двигаться.

«Зачем я здесь?» — спрашиваю себя в сотый раз.

«Ради Даши», — отвечает голос, от которого внутри становится ещё прогорклее. Это правда. Только ради дочери я снова встреваю в этот спектакль под названием «цивилизованные родители».

И всё равно не по себе. Каждая клетка против, тело бунтует.

Когда, наконец, решаюсь потянуться к дверной ручке, к ресторану подъезжает чёрный внедорожник. Грудь пронзает тонкий отголосок боли.

Виталик резво выскакивает из-за руля, будто ему не пятьдесят и он опять мальчишка. На ходу поправляет воротник белой рубашки, застёгивает пиджак. Оббежав капот, он с театральной щедростью распахивает пассажирскую дверь.

Конечно, он приехал не один.

Ксения тоже тут.

Грудная клетка сжимается до размеров яичной скорлупы. Они, значит, вместе. А в прочем ничего удивительного…. Виталик не умеет справляться с соблазнами.

Не знаю, зачем смотрю на них. Это как с дешёвой мелодрамой, на которую случайно попадаешь, щёлкая пультом. Актёры знакомы, сюжет предсказуем, но почему-то тянет досмотреть серию до конца.

Видимо, сегодняшний вечер по истине «торжественный». Вместо модного кошачьего принта Ксения в облегающем платье тёмно-бордового оттенка, длиной до середины колена. Вполне приемлемый наряд, с заявкой на элегантность, если конечно не обращать внимания на глубину декольте, которое ни капли не скрывает выдающихся форм Ксении.

На ногах, как и в прошлый ужин, шпильки не меньше двадцати сантиметров. Неудивительно, что она всё время строит мужчинам глазки. Попробуй походить на таких ходулях без чьей-либо поддержки? Можно и без носа остаться.

Сильнее сжимаю дверную ручку. Пальцы теряют цвет.

Не могу выйти. Не прямо сейчас. Не к ним.

Режет рёбра не от того, что они пара. А от того, что из-за этих двоих распалось всё: семья, брак, дом. Больше не будет праздников с запахом корицы. Никаких планов на старость, ни совместных отпусков, ни банальных смс «заскочи в магазин за хлебом». Больно оттого, как всё между нами с Виталиком закончилось — с шипением, с предательством, с ножом в спину.

До сих пор не понимаю, как человек, столько лет деливший со мной постель, мог выбрать в спутницы... вот эту. Полную мою противоположность. Антипод. Антитезу. Я — самодостаточная, умная, успешная. Она — пластиковая, громкая, ветреная.

И нет, я ни за что не хотела бы вернуться вспять. Господи, нет. Развелись — значит развелись. В моей груди бурлит не ревность. Нет. Скорее — недоумение. Боль. Непринятие. За то, как легко можно обесценить целую жизнь, переписав её на коленке.

Удивительно, что Виталик и Ксения до сих пор держатся вместе. Почему приехали вместе, зная, как негативно Даша относится к их роману? Неужели настолько всё равно на наших детей, на чувства, в том числе и мои, на последствия?

У дверей ресторана Виталик и Ксения разделяются. Он заходит первым, с гордо поднятой головой, а она остаётся стоять у входа минут на пять, оглядывается по сторонам, переминается с ноги на ногу и только потом неспешно идёт следом.

Ясно, понятно. Играют в приличия.

— Женщина, ну вы выходить будете или мы до утра тут торчать будем? — раздражённо бурчит таксист. — Из-за вас я уже третий заказ пропускаю. А у меня семья, кредит на квартиру…

Недовольные возгласы водителя вынуждают меня поспешить с выбором. Достаю из сумочки наличку и кладу её на подлокотник между передними сидениями.

— Хватит?

Таксист затыкается. Деньги имеют свойство тушить даже самую ярую возню.

Выбираюсь наружу. Ноги деревянные, как будто не мои. Поправляю прядь у лица, кусаю губы. Собираю всю волю в кулак и просто дышу.

«Мам, ты где?» — прилетает сообщение от Даши.

Проклинаю себя за опоздание. За слабость. За дрожащие пальцы.

«Уже подъезжаю», — нагло вру, отвоёвывая ещё пару минут тишины.

Абсурд предстоящего ужина не подталкивает к спешке. Нас всех собирают за одним столом, словно мы обычные семьи, сплочённые будущей свадьбой детей. Как будто между нами всё нормально. Как будто не случилось этого, как говорят мои студенты, треша.

Как вести себя с Виталиком, когда в каждом его слове слышу фальшь, после того как поймала за изменой? Как седеть рядом с женщиной, от запаха духов которой я задыхаюсь? Как выдержать её елейный голос, заученные детские интонации, нарочито громкий смех? Как пересекаться взглядом с мужчиной, с которым был роман? Или ещё есть?

Невозможно отрицать: когда Давид поблизости — меня будто сносит волной. Всё стены, которые я так яростно возвожу вокруг — холод, логика, сдержанность — ломаются, как хрупкий лёд под каблуками, стоит только нам оказаться в двух шагах друг от друга.

Нет, нет. Качаю головой. Наша история с Давидом в прошлом. Окончательно. Я поставила точку, выбрав чувства дочери.

Как можно нам четверым притвориться, что мы просто родители? Просто… взрослые, воспитанные люди, пришедшие обсудить организационные вопросы будущего торжества? Как? Как улыбаться Стасу? Как смотреть на Дашу — мою девочку, мою гордость, мою боль?

Ещё и организатор свадьбы будет за нами наблюдать. Как объяснить незнакомой девушке, что отношения между родителями жениха и невесты, мягко говоря, не лучшие. Что прикасаться к перетянутым струнам этой гитары — не лучшая затея? Одно неловкое слово — всё полетит к чертям.

Я, честно, хотела бы быть выше этого. Хотела бы абстрагироваться, как делаю это в аудитории перед студентами. Чтобы мои слова весили больше, чем эмоции. Но ресторан — не аудитория, а присутствующие за столом — не мои студенты. Каждое слово, каждый взгляд здесь — как скальпель. Здесь я не профессор, а, прежде всего, мать невесты.

И женщина, которую однажды предали.

Нет, я не справлюсь.

Не смогу.

Разворачиваюсь, чтобы бежать, но стопорюсь, услышав рёв двигателя. Свет фар распознаю с полусекунды.

Давид.

Сердце... нет, оно не колотится. Оно шепчет. Шепчет в такт его приближению, дрожит и тянется навстречу. Седан останавливается в нескольких метрах. Затаиваю дыхание. Давид выходит из машины и, не оглядываясь, идёт прямо ко мне. Тело бросает в жар.

Ноги будто сковали цепями, ни шагу не могу сделать, как он уже рядом. Всё такой же высокий, плечи широкие. Спокойный, уверенный, непрошибаемый.

Прищуренным взглядом он сканирует меня от носков туфель и до макушки.

Улыбается и вместо приветствия произносит:

— Тоже считаешь, что в такой прекрасный, солнечный вечер…, — и он, и я косимся на посеревшее небо, на яркий свет уличных фонарей, — торчать в закрытом помещении — это преступление?

Не могу сдержать улыбки. Глупая до абсурда шутка. Но в ней столько скрытого смысла, столько верно подмеченных знаков. И именно она сейчас спасает меня от паники.

— Негодяи, — шучу я, обмениваясь с Давидом взглядом. — Ещё и бесплатным ужином закармливают, чтобы никто красоты этой не заметил.

Мы оба улыбаемся, и в этой незначительной секунде слипаются страх, напряжение и… облегчение. Я действительно рада его видеть. Не просто так, не из вежливости, не потому что знакомое лицо. По-настоящему рада. До щемящей боли. До хрипоты. До дрожи в коленях.

Появление Давида странным образом уравновешивает мой внутренний хаос, он будто встал на противоположную чашу весов и сместил груз ответственности в свою сторону. В сторону устойчивости.

Вроде бы ничего особенного не происходит, а я уже не чувствую себя мишенью в тире, не жажду обнять себя руками от холода, которого не существует.

Пока Давид рядом, всё становится сносимым. Хотя бы на время.

— Ты выглядишь просто… — Давид не отказывает себе в удовольствии ещё раз осмотреть меня с головы до пят, — шикарно.

С немым, но одновременно ласковым восхищением, от которого хочется спрятать краснеющие щёки, он неторопливо касается каждого изгиба, каждой выступающей части. По коже бегут табуны мурашек. Господи. Я чувствую каждое его прикосновение, хотя между нами расстояние в метр.

— Спасибо, — смущённо пожимаю плечами. — Званый ужин все-таки. Пришлось постараться.

Растянутые в улыбке губы потопают от нехватки увлажнения, пробегаюсь по ним языком. Жест мимолётный, но привлекающий внимание. Давид фокусируется на нижней половине моего лица, как приворожённый. Улыбается широко. Хищно. Уверенно. Если только дать знак — хотя бы мимолётный, едва уловимый — он в ту же секунду пойдёт в наступление. Набросится на меня, как набрасывается на свою добычу изголодавшийся зверь.

От вспыхнувшего, пьянящего напряжения предательски кружит голову. Не могу оторвать глаз. Тёмно-синий пиджак в тонкую, почти неразличимую светлую полоску сидит на подтянутом теле Давида как влитой. Брюки заканчиваются чётко посередине задника начищенных до блеска кожаных туфель. Насыщенный цвет костюмной ткани подчёркивает не только его бронзовую кожу, но и благородное серебро на висках.

Левую руку он привычно прячет в кармане брюк, из правой не выпускает телефон. Широкие плечи, прямая осанка, неспешные, лениво-уверенные движения. В Давиде сосредоточена сила и контроль. Опасность и надёжность. Риск и спокойствие.

Даже парфюм у него особый — тёплый, древесный, с едва уловимыми нотами кожи и чёрного перца. Стоит только уловить каплю этого аромата, как он стремительно проникает под кожу.

Не просто смотрю на него, а буквально зависаю взглядом. Застреваю в каком-то параллельном мире между «вчера» и «никогда больше». Слишком долго. Слишком откровенно.

Давид, разумеется, это замечает. Его широкая улыбка становится чуть самодовольнее. Чуть теплее. И я не могу упрекнуть его. Меня и правда затянуло. Опять. Вопреки расставленным точкам.

Соберись, Марина.

Делаю шаг к ресторану, как Давид начинает говорить:

— Я упомянул о твоём исследовании на встрече с зарубежными партнёрами…

— Зачем? — переспрашиваю, удивлённо обернувшись.

— Они хотят озеленить часть производства, но нужны расчёты, — он буднично пожимает плечами. — Хотят познакомиться с тобой, обсудить детали. У тебя получится съездить в Прагу на пару дней?

Давида не озвучивает вслух конец предложения «вместе со мной», но я без труда улавливаю этот подтекст между строк. Не требует, не ставит ультиматумов, не давит. Просто оживляет эту мысль в воздухе, и она подобно снежинке ко мне прямо в голову.

Разум тут же воздвигает профессорскую броню и раздражённо бормочет, что мы же договорились. Всё закончилось. Между нами поставлена точка. Ради детей. Ради их спокойствия. Но сердце… сердце не слышит приказов. Оно снова, как сумасшедший дирижёр, диктует свой сбивчивый, несдержанный ритм.

— Чехи готовы внести лепту в расширение твоего проекта, — добавляет он деловито, уловив мою тревогу.

— Это не только мой проект. Идеи генерирует вся команда, — спешу оборониться, вцепившись в первую мысль, которая может заслонить эмоции.

— Про команду они в курсе. Но ты — руководитель, — мягко напоминает он. — Лицо проекта и его голос.

Отвожу взгляд. Мне нужно спрятаться хоть на пару секунд. Внутрь себя. Найти нейтральную зону, где меня не трясёт при его словах. Где всё просто: задача, дедлайн, бюджет, эффективность. Никакой любви. Никаких чувств. Никаких счастливых вспышек памяти, где мы вдвоём, на берегу, с бокалом красного, с его ладонью на моей спине.

— Обсужу всё с командой и только потом дам ответ, — произношу максимально чётко.

Он кивает. Спокойно. Почти официально.

— Мой номер ты знаешь.

Конечно, знаю. При чём настолько хорошо, что даже спустя месяц, прошедший с блокировки Давида во всех мессенджерах, он не стёрся из памяти ни на йоту. Навсегда со мной. Ночью разбуди — назову без запинки, а пальцы вслепую наберут комбинацию.

Но только я себе этого больше не позволяю.

Сердце колотится, как пойманная птица. Грудь распирает от этой бестолковой смеси сожаления и желания. Мысли крутятся, шуршат, цепляются друг за друга, как опавшие листья в бурю.

«Выбор сделан, Марина. Ты дала Даше слово, что больше не…». Но Давид стоит рядом. Его теплом залито всё вокруг, как солнечным светом в последние минуты заката.

В сумочке пищит телефон. Его мелодия — спасение от гнетущих мыслей, спасение от магнетизма Давида. На экране имя дочери. Смотрю на Давида, затем снова на экран.

— Нам пора, — говорю тихо, скорее себе, чем ему. И почти бегу вверх по ступеням, чтобы не оборачиваться.

Он с лёгкостью нагоняет, шагая через ступеньку. Дышит в спину, следуя по пятам. Как будто хочет что-то досказать, но не успевает. В дверях ресторана сталкиваемся с Дашей. С зажатым у уха телефоном она спешила меня встретить. Или, возможно, интуитивно почувствовала неладное. А может и то, и другое.

Одновременно выдыхаем удивлённое «о». Я улыбаюсь, а дочь придирчиво сканирует моё лицо, затем резко перескакивает на Давида, стоящего позади. Её губы сжимаются в прямую линию, а брови взлетают вверх. Похоже, она нашла подтверждение своим подозрения. Подтвердила худший сценарий.

— Мама, — кивает коротко. Ни приветствия, ни эмоций. Просто регистрирует факт — я здесь не сама. С ним

— Дашенька, я уже… — начинаю оправдываться, но тут же кусаю себя за язык.

Какой смысл? Всё равно ведь не поверит.

Иду дальше вглубь ресторана.