Глава 3. Марина

С наслаждением наблюдаю за тем, как муж лихорадочно ищет выход, как скользит взглядом по комнате, будто ответ написан на стене.

— Ты… ты бредишь, — говорит натянуто, пытаясь стереть панику с лица.

Но уже поздно.

Я поймала этот миг.

Улыбаюсь — медленно, хищно.

Виталик хмурится, делает шаг назад, но всё же берёт себя в руки. Расправляет плечи, поднимает подбородок — опять эта его поза уверенного в себе мужика, который, как ему кажется, держит ситуацию под контролем.

— С какой стати мне спать с Ксенией?

— Ксенией? — выгибаю удивлённо бровь. — А чего не по имени отчеству? Или после «Ксюша, Ксюша, ты режешь меня без ножа» уже не солидно? — говорю с придыханием, продолжая смотреть прямо на мужа.

Лицо Виталика сереет.

Я смакую его растерянность. Удовольствие, которое я испытываю, — грязное, неправедное, но мне плевать.

Заслужил.

— Ты… ты всё неправильно поняла…

Прищуриваюсь. Серьёзно? Так ты решил оправдываться?

— Значит, ты не спишь с Ксюшей?

Молчит.

— Ну же, Виталик. Ты всего минуту назад меня шантажировал интрижкой на стороне, если я не буду исполнять супружеский долг… Чего теперь медлишь?

Его лицо перекашивает злость. Не та, что бурлит от вины, а та, что вырастает в момент разоблачения.

— А чему ты удивляешься, Марин? — выплёвывает и делает шаг навстречу. — От тебя только и слышно: мои студенты, мои статьи, исследования, научные командировки. Хоть раз бы сказала: «Виталик, любимый», но нет… Тебе некогда.

— Как удобно. И главное, логично, — киваю я с саркастичной улыбкой. — Бедный, несчастный Виталик, обделённый вниманием муж, которому пришлось пойти к другой женщине, потому что собственная жена недостаточно ценила его достоинство.

— Да ты вообще слышишь меня, Марина?! — срывается он и раздражённо взмахивает руками. — Я только и делал, что пытался достучаться до тебя. И так и сяк подходил, но тебе плевать. Ты превратилась в… в ледяную королеву, у которой в жизни есть место для всего, кроме меня…

Мы стоим, будто два противника на ринге. Виталик дышит тяжело, прерывисто, я же спокойна как удав. Но только внешне. Внутри сердце по-прежнему отбивает рваный ритм, но я не даю ему ни шанса пробиться наружу.

— Я предупреждал, что твои вечные головные боли и холод наш брак до добра не доведут. Думаешь легко жить с женщиной, которая во мне мужика не видит? Когда ты в последний раз смотрела на меня с обожанием? А когда прижималась не потому, что ноги замёрзли, а потому что соскучилась?

Открываю рот, чтобы возразить, но Виталик не даёт мне даже слова вставить.

— А Ксюша… — уголки его губ едва заметно ползут вверх. — Ксюша всегда встречает меня с улыбкой. Она заботливая, нежная, женственная. И даёт всё, что мне нужно, даже просить ни о чём не надо. И не надо напоминать, что я мужчина, понимаешь? Она это и так знает.

Застываю. Меня словно ударили по лицу.

Заботливая? Нежная?

Ксюша? Это та, которая сидела с нами за одним столом и облизывала взглядом каждого, мало-мальски представительного мужчину в ресторане? Та, кто живёт как паразит за чужой счёт? Та, кто к сорока шести годам даже степень бакалавра не смогла осилить?

Передёргиваю плечами. Пальцы сжимаются в кулак. Теперь понятно, почему он всегда сиял словно натёртый до блеска чайник после «рабочих встреч».

— Ну так и иди к ней, — выдыхаю ровно и отступаю.

— Что?

Виталик хмурится. Во взгляде мелькает секундное осознание — его нападение не сработало должным образом, он не ожидал, что я пойду этим путём.

— Проваливай, говорю, к своей… этой ласковой и чувственной, — с нажимом проговариваю каждое слово. — А мне дай развод.

Он моргает.

— Чего?

— Раз-вод, Виталик, — выговариваю чётко, смакуя каждую букву.

— Ты вообще соображаешь, что несёшь?

— Конечно. Я ухожу в сторону и позволяю тебе быть счастливым с той, которая тебе больше подходит.

— Я такого не говорил, Марин, — Виталик растерянно трёт лицо, из его голоса исчезает злость и нажим, интонации становятся привычными и будничным. — А что с тобой будет? Останешься одна? В сорок семь?

Пожимаю плечами, оставаясь в маске равнодушия. Хотя внутри всё обрушивается. От мысли, что придётся дальше идти по жизни одной, бежит мороз по коже.

— Марин, ты же не сможешь. — Виталик переходит на мягкий, ласковый шёпот, и в моей груди щемит от тоски. — Ты никогда не умела быть одна, — он пытается меня обнять.

— Я справлюсь.

— Нет, — Виталик качает головой, продолжая держать зрительный контакт. — Ты можешь злиться, можешь строить из себя независимую, но в глубине души ты знаешь: тебе без меня страшно.

И он почти прав.

Почти.

Виталик не моргает. Не отводит глаз. Ждёт моей реакции. Ждёт, что я взорвусь, зарыдаю, что начну умолять его остаться.

Но не дождётся.

— Скажи мне, только честно. Если бы я чуть больше целовала тебя перед сном, если бы больше интересовалась твоими делами, если бы чаще хвалила тебя, — ты бы не стал мне изменять?

Виталика отводит глаза в сторону, как школьник, пойманный на списывании.

И я понимаю, что ответа не будет. Да он собственно и не нужен.

И так всё ясно.

Хлопаю его по груди и иду к двери.

Муж ловит меня за запястье, заставляя остановиться.

— Подумай хорошенько, Марин. Не пори горячку. Мы столько лет вместе. — Наклоняется ближе, его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Впервые за вечер на нём нет маски всемогущего мачо. В зрачках растерянность и страх, как у человека, который только что шагнул в пустоту, будучи уверенным, что там твёрдая земля. — Нет смысла рушить всё из-за мимолётной интрижки. Одно твоё слово и всё прекратится. Мы станем прежними, Марин. Только ты и я. Вдвоём.

С нетерпением ждёт, что я откликнусь на столь щедрое предложение. Бегает взглядом по моему лицу, выискивая признаки моей капитуляции…

Но я остаюсь непреклонной.

— О Дашке хотя бы подумай, Марина, — резко меняет курс. — Как ты объяснишь ей, что решила со мной развестись? Правду расскажешь? И расстроишь её свадьбу со Стасом?

У меня внутри взрывается что-то едкое, горячее.

— Не приплетай сюда дочь. Не смей. Думать надо было до того, как с её будущей свекровью шуры-муры закрутил.

— Я не знал, что она мать Стаса…

— Мне неинтересно, — обрываю резко.

— А Даша тебе интересна? Остановись и подумай, как наш развод отразится на ней.

Я скрещиваю руки на груди.

— Она взрослая. Разберётся.

— Разберётся?! — фыркает Виталик. — Да ты её видела? Она в облаках летает из-за помолвки, про свадьбу со Стасом постоянно думает, хочет, чтобы торжество было идеальным. И тут ты огорошишь её новостями, что мы разводимся. Ты понимаешь, что потом будет?

Я молчу.

— Дашка всегда равнялась на нас, Марин. Всегда мечтала, что её семья будет такой же крепкой, как наша. Хочешь отнять всё это? Разрушишь всё, во что она верит?

Моё дыхание сбивается.

— Наш брак не я сломала.

— Но ты собираешься его уничтожишь. Окончательно. — Виталик сверлит меня взглядом. — Разве мало пар мы знаем, которые живут вместе жизнь, но… закрывают глаза на некоторые вещи? Ради детей?

— Не смей, — я сжимаю зубы. К горлу подступает ком.

— Ради Дашки, Марин. Ради её спокойствия. Она не должна думать, что брак — это что-то недолговечное и хрупкое. Она не должна жить с этим страхом.

— Ну ты и сволочь, — качаю головой, глотая слёзы.

— Ты можешь ненавидеть меня, но не ломай жизнь нашей девочки. Ты же любишь её. — Виталик хищно прищуривается. — Или тебе так важна гордость, что ты готова рискнуть Дашкиным счастьем? У тебя два высших образования, Марин, — и снисходительно усмехается. — Сделай умный выбор.

***

Просыпаюсь от звука будильника, но долго не двигаюсь. Лежу с открытыми глазами, уставившись в потолок, где рассветный свет ползёт тонкими струйками, оставляя за собой мягкие тени. Внутри пусто, как в выжженной пустыне, нет ни одного живого существа. Вся боль как-то в миг рассеялась, оставив мне только холодный пепел равнодушия.

С другой половины кровати доносится размеренное сопение Виталика. Понятия не имею, когда он лёг. Вернувшись в спальню, я выпила таблетку снотворного, чтобы поспать до утра без сновидений, без звуков. Без всего.

На кухне двигаюсь как в замедленной съёмке. Руки делают всё по привычке — ставлю турку на плиту, наливаю воду, высыпаю кофе. Запах бодрит, но не приносит облегчения. В голове снова и снова крутится вчерашний вечер: ресторан, счастливые лица детей, стол с полными бокалами и муж в объятиях другой. Вечер, который должен был осчастливить, разбил мою жизнь надвое. Как камень, брошенный в окно. Осколки разлетелись так далеко, что я уже не знаю, как их собрать обратно.

Когда Виталик заходит на кухню, утро становится ещё тяжелее. Выпрямляю спину и продолжаю помешивать закипающий напиток. Молчу. И не оборачиваюсь.

Слышу, как он подходит к холодильнику, как достаёт оттуда бутылку минералки. Мне даже не надо поворачивать головы, чтобы отчётливо представить, как именно он откручивает пластмассовую крышку, как запрокидывает голову и жадно глотает прохладную воду.

Он, как всегда, ждёт, что я заговорю первой. Но не в этот раз. Я больше не собираюсь играть в примирение. Не буду делать вид, что ничего не случилось.

Случилось. И назад уже не повернуть.

В тот момент, когда я узнала о предательстве Виталика, часть меня умерла. Всё, что я теперь ощущаю, — это холод. И равнодушие.

Часы на стене показывают, что мне пора выходить. Колеблюсь мгновение. Четверть века вместе. Двадцать пять лет вместе. И все хорошее отравлено горьким как ржавчина вкусом предательства. Он больше не стоит того, чтобы я теряла своё время, чтобы оставалась и выслушивала оправдания.

Надеваю пальто, беру сумку и ухожу, не оборачиваясь. Пусть остаётся один в пустоте, которую сам создал.

***

— Экономический риск — это вероятность финансовых потерь, связанных с изменением рыночных условий, — выговариваю слова чётко, размеренно, в привычном ритме. — Он может быть обусловлен инфляцией, колебаниями валютных курсов, изменениями в налоговой политике…, — зал, заполненный студентами, сливается в одно аморфное пятно, рассеянно моргающее глазами и стучащее ручками по конспектам.

Казалось бы, все идёт своим чередом. Держусь собрано. Университет — моя территория, здесь я сильна, уверена, непоколебима. Здесь я ни жена, ни мать — только преподаватель. И пусть внутри меня сжимает ледяной кулак, никто этого не увидит.

Читаю лекцию дальше, но в глубине сознания вновь предательские мысли — вцепились в меня, как репейник в штаны. Ночной скандал с мужем на повторе, его обвиняющий тон, мои хлёсткие ответы, сказанные на пределе.

Это далеко не первый наш скандал, но первый, который закончился словами про развод. И я не знаю, что дальше… Правда не знаю.

Чувство вины стягивает грудь, хочется выдохнуть, но воздух застревает где-то в горле. Я не хочу быть для Дашки гонцом дурных вестей. Я должна разрушить иллюзию Даши о её семье, о её отце, о нас с Виталиком. Я должна сказать ей правду, но что, если в ответ услышу обвинения? Что если она встанет на сторону отца?

Даша тоже всегда возмущалась, что я пропускаю её отчётные концерты, спектакли, олимпиады и даже банальные визиты к врачу «из-за своей дурацкой работы».

В аудитории кто-то закашлял. Этот резкий, рваный звук выдёргивает меня из вязких размышлений. Я застыла прямо посреди лекции, что не позволительно. Профессионалы так не делают.

В этот же момент раздаётся звонок. Я расправляю плечи и, словно ничего не произошло, спокойно объявляю:

— К семинару подготовьте сравнительный анализ стратегий минимизации экономических рисков на примере реальных компаний. Все дополнительные материалы старосты получат после пяти вечера на электронную почту. На этом всё. Все свободны.

Когда аудитория наконец пустеет, я позволяю себе прикрыть глаза на несколько секунд и не держать осанку.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Машинально обираю бумаги со стола, аккуратно складываю их в сумку. Достаю телефон из кармана, чтобы проверить, сколько у меня времени до следующей лекции. Не успеваю снять блокировку, как экран вспыхивает входящим вызовом.

Даша.

Сердце мгновенно сжимается, а по спине пробегает ледяная капля тревоги. Дочь никогда не звонит мне посреди занятий. Если только не случилось чего-то очень важного. Преимущественно плохого.

Смотрю на мигающий экран и пытаюсь убедить себя, что это что-то незначительное. Может, просто забыла, где оставила ключи от квартиры? Или опять сломался ноутбук?

Но интуиция шепчет другое...

Набираю в грудь побольше воздуха и, пока он тяжёлым камнем оседает внутри, принимаю вызов.

— Привет, Даш. Что случилось? — Спрашиваю как можно спокойнее, стараясь скрыть напряжение в голосе.

— Мам, прости, что отвлекаю тебя от работы, — тараторит она взволнованно, чем лишь усиливает мою тревогу. — Но я только что… Только что видела…

Телефон вдруг становится таким тяжёлым, будто это не пластик и металлической платой, а кусок свинца. Перехватываю его в другую руку и крепче прижимаю к уху.

Сердце, кажется, забыло, как биться.

Только бы не Виталика. Только бы не его. Не с Ксюшей.

— Алло, Даш? Что ты видела? — выдавливаю хрипло.

Отхожу к стене, чтобы быть подальше от шумного потока студентов, заходящего в лекционный зал.

— Мам, я… Только что я видела свадебное платье своей мечты, — выдыхает она с восторгом, а я на мгновение теряю дар речи.

Не верю в услышанное.

Натянутые струны в груди рвутся от облегчения. Горячая волна радости захлёстывает меня с головой. Всего лишь платье. Господи… всего лишь платье.

Свадебное.

Горький яд предательства окрашивает белый цвет воображаемого платья в кроваво-красный. Если Даша узнает, что натворил её отец, то никогда не сможет его надеть.

— Правда? — поспешно прочищаю горло, заставляя себя через силу улыбнуться. — Где ты его увидела?

— В свадебном салоне, адрес которого мне вчера продиктовала мама Стаса, — радостно щебечет Даша, и я представляю, как она сейчас светится. — Вкус конечно у Ксении Анатольевны… специфический, и я ни на что не надеялась. Но как оказалось, зря. Я как зашла сюда, так чуть в обморок не упала. А то платье — оно вообще идеал всего, мам. С акцентом на талию, с кружевом на плечах… Ты бы точно оценила. Я тебе потом фото пришлю, они конечно оно не такое потрясающее, как в жизни.

Я чувствую укол в груди. Нет, не ревности. И не злости. Глубокой, тоскливой вины.

Раньше Дашка всегда звала меня с собой, вопреки тому, что я всегда занята, а теперь даже не предлагает.

— Может, лучше вживую мне его покажешь? — слова слетают с губ раньше, чем я успеваю обдумать их. — Завтра, например? У меня как раз образовалось окно в одиннадцать, можем съездить в салон на примерку вместе.

В трубке повисает пауза.

— Ты правда можешь? — тихо спрашивает Даша. — Я точно тебя ни от чего не отрываю?

Она сомневается. В моих словах. Во мне. В моём желании быть рядом.

И можно было бы пойти на попятную. Сказать, что перепутала. Что завтра никакого окна в моём преподавательском расписании нет. Тем более в одиннадцать.

Но язык не поворачивается. Сейчас как никогда я хочу побыть просто мамой рядом со своей уже такой взрослой дочерью.

— Конечно, нет. Раз предлагаю, значит могу.