Глава 29. Марина

— Ты смотришь так, будто я привёл тебя в старый запылённый архив для сбора данных по инфляции за последние тридцать лет, а не в ресторан, — Давид лениво упирается предплечьями в стол и сцепляет пальцы.

Невольно морщу лоб. Обстановка вокруг и правда не вяжется с деловым обедом, на который я согласилась. Горящие свечи, тёплый полумрак, гладкие скатерти цвета слоновой кости, мягкие стулья… Ресторан словно обволакивает мои плечи мягким одеялом, приглашая не спорить, а касаться друг друга. Не обсуждать работу, а смотреть в глаза.

— Если бы это было так… — Прекращаю мешать лёд в стакане и, чуть медля, поднимаю глаза на Давида. Его тёмный взгляд мгновенно берёт меня в сети. Кожа на щеках краснеет. Чёрт. Втягиваю носом воздух и заставляю себя не опускать подбородок. — У нас мог бы состояться достаточно конструктивный диалог. А так… — едва заметно усмехаюсь, маскируя укол внутренней неловкости, — это манипулятивная дипломатия в белой рубашке.

Давид усмехается.

— Признаю, сегодня над выбором рубашки пришлось попотеть. Хотелось тебе понравиться.

— Белая рубашка и сытный обед — классическая формула соблазнения, — бросаю, чуть прищуриваясь. Голос намеренно сухой, чуть даже колкий. Чтобы не дать себе растаять в этой мягкой атмосфере.

— Ты не меняешься, Марина. Всё через сарказм.

— А ты — через флирт, — мгновенно отбиваю.

Давид молчит. Просто смотрит. Без ухмылки и привычной иронии. Слишком внимательно. Словно изучает наново. Ищет в моём лице то, о чём сама я боюсь даже задуматься.

Не выдерживаю накала, опускаю взгляд вниз, к стакану. Лёд почти растаял, оставив после себя лишь капли и мятные лепестки, дрожащие на дне. Стираю пальцем конденсат со стенки. Пустой жест, но он помогает сосредоточиться. Обхватываю губами трубочку и делаю глоток. Кисло-мятная свежесть проносится по горлу, щекочет язык и нервные окончания.

— Марина, я серьёзно. — Мягкий баритон Давида звучит чуть ниже, чем обычно. Ровный, но в то же время с лёгким нажимом, который всегда появляется перед бескомпромиссным предложением. — Поездка в Чехию может быть полезной. Не только твоему проекту, но и для тебя лично. Знакомство с представителями европейской энергетической комиссии, стартапы, которым будут полезны ваши разработки, особенно по использованию солнечных панелей… Новые масштабы, новые идеи их реализации. Разве тебе этого не хочется? Не хочется вырваться из монотонной рутины университетских будней?

Он говорит спокойно, как будто раскладывает передо мной карты. У меня внутри уже всё перемешалось: и желание, и страх, и недоверие. Хочется? Может быть. Может — даже очень. Я устаю от повседневной предсказуемости. От шаблонов. От ограничений. Но сотни тысяч чёртовых «но» по-прежнему мешают с лёгкостью сказать Давиду «да».

— Может, хочется, а может — нет. — Ставлю стакан на стол. В нем почти ничего не осталось, кроме мятной кашицы и растерянного остатка желания жить иначе. — Почему тебя это так заботит?

Он пожимает плечами. Легко и непринуждённо. Не делая из своих целей никакой тайны.

— Ты знаешь почему. Я хочу быть рядом. С тобой.

И улыбается той самой улыбкой, которая сводит меня с ума. Не тем, что красивая, а тем, что в ней слишком много понимания. Уязвляющего. Тонкого. Он знает, когда я делаю вид. Когда отступаю в страхе. Когда почти готова сдаться.

Спина выпрямляется сама собой. Я заставляю себя держаться. Не выдавать ничего — ни дрожи в пальцах, ни слабости в горле.

— Не слишком ли много телодвижений для бизнесмена с международной компанией и связями в парламенте? Бегать за женщиной, как подросток… Серьёзно, Давид.

Давид не прекращает улыбаться. Как будто моё сопротивление — это просто любимая часть его маршрута.

— Бег полезен для организма. И ты недооцениваешь, насколько сильно я скучаю по твоим колкостям.

Отвожу взгляд. Давид, твою ж мать. Почему ты снова звучишь так… просто? Так, как будто ничего между нами не произошло. Как будто не было месяцев молчаливого избегания. Как будто не было моих нескончаемых «нет».

Каждое его слово — это заноза. Неоткрытая рана. И вместе с тем — шёпот, от которого внутри становится слишком живо. Я чувствую себя оголённой. Слишком чувственной. Слишком по-женски. Уязвимой.

— Твоё поведение… чересчур навязчиво, не находишь? — Тянусь к стакану, чтобы чем-то занять подрагивающие пальцы. Забыла, что он пуст.

— Навязчиво — это если каждый день слать неподъёмные охапки цветов и слезливые голосовые. А я всего лишь хочу съездить вместе в путешествие. Ты — как учёный, я — как твой спутник. У каждого своя повестка, но… один самолёт. Один отель. Один номер. Совместный кофе на завтрак, пешие прогулки по вечерам, разговоры без камер, без свидетелей.

— Больше похоже на романтический уик-энд, чем на научно-просветительское турне для установления деловых контактов. Ты что-то перепутал.

Его улыбка не спадает. Лишь чуть меняется. Становится не просто довольной, а ещё и нежной. Он прекрасно понимает, как это звучит. И даже не пытается отступить.

— Не перепутал. Я хочу быть рядом.

Хочется сжать кулаки. Во мне слишком многое хочет сказать «да». Эта фраза — «хочу быть рядом» — звучит не про влечение. Не про тело. А про самую суть. Про то, что люди находят друг друга не просто так.

— Мы уже это обсуждали, Давид. Не раз. Личного между нами больше нет. И не будет.

Мой голос звучит ровно, почти отстранённо. Но внутри он отзывается гулким эхом. Сердце готово выпрыгнуть из груди от гнева. Потому что оно не согласно, оно не хочет верить в сказанное. Ни на секунду.

Давид согласно кивает. И делает это слишком легко и без капли сопротивления. Он заранее знал, что я скажу именно это. Что я снова попытаюсь убежать.

— Но всё же ты пошла со мной на обед.

Закатываю глаза. Слишком предсказуемый аргумент. И, к сожалению, слишком меткий.

— Потому что мы работаем вместе.

— Не ври хоть себе, — шепчет, и в этой фразе — всё: уверенность, тепло, память, интонация, от которой внутри снова поднимается волна. Дикая. Неуместная. Запретная.

— Ты слишком самодоволен.

— Я наблюдателен. И, быть может, совсем немного упрям.

Подмигнув, Давид откидывается на спинку стула. А я… Я смеюсь. Безудержно. Незапланированно. Спонтанно. Просто потому что не выдерживаю. Потому что даже когда Давид надо мной подтрунивает — это, чёрт побери, приятно. Это так живо. И по-настоящему.

...Смех становится неприлично громким, местами с хрипотцой. Выстреливает из рта, как пена из газировки. Живот скручивает от внутренней щекотки, тело горит от скачка температуры. Чудом не опрокидываю салфетницу, которая стоит на столе.

Давид сидит без движения. Смотрит не моргая. На меня. В глаза. На мои губы. Только кадык дёргается.

Ну нет. Не надо так.

— Что? Почему ты так смотришь? — выдыхаю, прижимая салфетку к уголкам рта. — Только не говори, что у меня застряла между зубов мята?

Он качает головой, не оценив шутку. И продолжает пялиться, переходя все грани приличий. Будто из моей улыбки можно сложить настоящий дом. Будто я молитва, которую он не знает наизусть, но отчаянно хочет выучить.

Я чувствую, как краснеет шея, щёки, и кажется, даже уши. Ох, если бы можно было спрятаться под скатертью.

— Давид, — окликаю строго. — Прекрати.

Но он растягивает губы в улыбке. Не торопливо, с долей лени. Дразнит мою отстранённость и смотрит ещё настырнее. С таким изяществом, с такой прозрачной решимостью во взгляде.

— Почему ты не позволяешь себе быть счастливой?

Мир перестаёт быть тёплым. Смех умирает где-то на середине выдоха. Кожа покрывается мурашками, но не из-за холода. Вопрос сродни ядерному заряду, замаскированному под невинную фразу.

Делаю знак официанту: повторите мой напиток, пожалуйста. Побыстрее. Пока я не сорвалась. Пока не сказала глупость. Или, наоборот, слишком честную правду.

— Не начинай, — прошу устало.

Но Давид не слушает. Конечно, нет.

— Этим утром я говорил с Дарьей, — будто между делом, говорит он спокойно и делает новый глоток кофе. Щурится, прислушиваясь к горькому послевкусию.

Замираю. Нет, не так. Застываю. От макушки до пяток. Становлюсь тенью самой себя.

— С моей Дашей? — переспрашиваю несмело. — Зачем?

— Она пришла ко мне в офис. Сама. Настроенная решительно, — Давид усмехается, воспоминание его искренне развлекает. — Ты бы видела её. Воительница. Руки в бока, брови нахмурены, взгляд исподлобья. Строго так вопрошает: «Давид Алиевич, какие у вас намерения насчёт моей мамы?». Просила оставить тебя в покое, если это лишь праздный интерес.

Если у меня и был пульс, то он исчез. Просто испарился за секунду. Паника в глазах. Дышу тяжело, словно только что пробежала марафон. В каблуках. Под дождём. По углям.

— И… что ты ей ответил? — голос предаёт меня. Дрожит. Хрипит. У голосовых связок, похоже, вообще случилась амнезия, забыли как воспроизводить звуки.

Давид наклоняется вперёд. Улыбается. Мягко. Дьявольски красиво.

— Есть догадки?

Ах, ты… Хитрая ты скотина с идеальными скулами.

— Откуда мне… — фыркаю, подражая его тону. — Мне мысли женщин порой гадать сложно, а мужские — вообще тёмный лес. Слишком уж вы… прямолинейны.

— Твоя дочь услышала от меня правду, — Давид чеканит медленно, чтобы каждое его слово было не просто услышано мною, но и прочувствованно. — Ты редкая женщина, Марина. Умная, красивая, строгая, смелая, притягательная... Ты — не случайность, которую хочется обуздать на денёк. Я хочу быть рядом с тобой. Не как деловой партнёр. Не как знакомый или, упаси Бог, родственник со стороны жениха. А как мужчина, который, черт возьми, готов взять тебя за руку и держать крепко у всех на виду. Я хочу слушать, когда ты жалуешься на студентов. Видеть, как ты хмуришься над задачами. Помогать, когда надо. Хочу слышать, как ты смеёшься. Обнимать, когда тебе не до смеха.

Откидываю голову назад. Не выдерживаю контакта «глаза в глаза». Лёгкие горят. Смотрю на потолок, моргаю.

Передо мной мужчина, говорит такие вещи, а я… Это всё не про меня. Я совсем не такая. Я холодная, закрытая. Я трусиха.

— Судя по всему, ты её не послушал, — усмехаюсь, с трудом обуздав внутренних демонов.

Опускаю голову к коктейлю, который принёс официант.

— Даша знает, что я сейчас с тобой. — Бархат его голоса становится глубже, серьёзнее. — Она так же в курсе, что я не отступлюсь. От тебя.

И тут меня прорывает. Я злюсь. На него. На себя. На Дашу. На жизнь, в конце концов. Злюсь за то, что Давид оказался смелее. Злюсь, что он делает то, чего я боюсь. Что он лезет туда, где я пытаюсь навести порядок. В тот дальний ящик, где прячу всю свою боль и слёзы. Злюсь, что он его открыл. Злюсь, что по-прежнему хочу Давида. Что люблю его, такого несносного и упрямого.

Глаза наливаются слезами. Не успеваю моргнуть, как первая капля уже катится по щеке. Нет, не плачь, Марина. Только не сейчас. Не перед ним. Не перед людьми. Хватаюсь за салфетку с запозданием, неловко прижимаю её к лицу.

Пульс возвращается. Стучит громко. В ушах, в висках, в груди, между рёбрами. Превращаюсь в сплошное нервное окончание на ножках.

— Ты не должен был… — начинаю выплёскивать эмоции через слова и встаю на ноги.

Давид оказывается проворнее. Не успеваю выпрямиться, как он уже преграждает мне путь, нависает как скала.

— Не надо, — говорит тихо и кладёт руку на мою талию.

Тепло сильных пальцев проникает сквозь ткань, и я ненавижу то, как сильно хочется к нему прильнуть. Как будто в его прикосновении — весь покой, которого мне так не хватает.

У меня немеют кончики пальцев, а по позвоночнику пробегает тревожно-сладкая дрожь. Дыхание сбитое, как будто я только что бежала не один десяток километров, хотя я просто стою. Просто смотрю на него. И это «просто» сжигает изнутри.

Второй рукой Давид скользит вверх по шее. Большим пальцем гладит линию подбородка. Касания бережные, осторожные. Слегка нажимает, заставляя поднять голову. Чтобы я посмотрела на него. Чтобы не пряталась.

Его глаза — настоящий вулкан, в котором нет ни страха, ни сомнения. Только жар и нежность, ласка и жажда, тоска и магнетизм.

— Твоя дочь также знает, что я тебя люблю, Марина.

И в этот момент Давид не просто мужчина. Он… чёртов триггер. Красная линия. Рубеж, который я так старательно, по правилам старалась обходить стороной.

Он двигается медленно. До неприличия медленно. Как будто наслаждается каждой долей секунды между «ещё нет» и «уже да».

На задворках сознания разум кричит, что это ошибка, но сердце бьётся так громко, что я почти ничего не слышу. Тело замирает в ожидании — оно уже знает, что будет дальше. Губы чуть подрагивают. Язык невольно касается нижней губы, увлажняя её. Защитный рефлекс или томительное предвкушение?

Тёплое дыхание Давида едва ощутимо пробегает по моей щеке. Лёгкие сжимаются от волнения. Влажность воздуха в зале становится почти осязаемой.

Когда его губы наконец касаются моих, всё рушится. Моё самообладание. Мои щиты. Страх. Стыд. Запреты. Это не просто поцелуй. Это крушение ледника. Океан, прорвавший дамбу. Конец войны с самой собой, когда одна половина устала сражаться, а вторая — ждать.

Всё вокруг теряет контуры. Люди? Столы? Место? Всё исчезает. Есть только он. Его руки, его дыхание, его кожа под пальцами, его сердце, стучащее в унисон с моим.

Давид целует так, будто всё время до этого жил вслепую. Будто целовать меня — это дышать по-настоящему. Чувствую, как напрягается его грудная клетка, как ладонь сильнее удерживает мою талию.

Вцепляюсь в мужские запястья, потому что теряю опору. Земля уходит. Голова кружится.

Открываюсь перед Давидом: губами, телом, каждой клеточкой. Когда он чувствует это, то становится ещё настойчивее. Шумно втягивает воздух носом. Тоже на грани. Контроль почти сорвался с цепи.

В этом поцелуе всё, чего мне не хватало. Всё, чего я боялась. Всё, чего я жаждала, но не смела признать. Слёзы, не спрашивая разрешения, катятся по щекам. От хрупкости происходящего. От того, как сильно я запрещала себе это, как легко всё рушится от одного его взгляда.

Большим пальцем Давид стирает одну за другой, не прекращая целовать. Наш поцелуй, как возвращение в дом, из которого я больше не убегаю.