Глава 30. Марина

В который раз застёгиваю молнию чемодана и тут же расстёгиваю. То ли что-то не доложила, то ли чувство тревоги не даёт мне окончательно закрыть крышку и поверить, что я действительно лечу в Чехию с Давидом. По работе, в основном. Ну и немного для себя.

— Мам, ты собираешься закидать мужчин трактатами или всё-таки дашь им шанс полюбоваться тобой? — восклицает Даша где-то за спиной.

Она сидит, подтянув ноги, на моей кровати и щёлкает резинкой по толстой папке.

— А ну дай сюда, — выхватываю папку из рук дочери и прижимаю к себе. В этой картонной обложке собраны последние отчёты по научному проекту, если я забуду их дома и не покажу чехам, то подведу не только Давида, который за нас поручился, но и всю свою команду. — Это рабочая командировка, я обязана говорить про науку.

— Так я и поверила. Красный лак на ногах — тоже ради науки сделала?

Краснею.

— Лето, Даш. В босоножках без покрытия ноги выглядят некрасиво.

— Да я ж не просим, мам. Наоборот, хвалю за то, что отошла наконец от скучного нюда.

Усмехаюсь. Похвала от Даши последнее время — такая редкость.

Чтобы вместить в заполненный чемодан папку с научной документацией, приходится заново перетасовать все вещи.

— Ты уверена, что нормально относишься к…? — переведя взгляд на Дашу, переспрашиваю уже, кажется, в третий раз. — Ну… к тому, что мы поедем вместе с Давидом Алиевичем?

Дочь закатывает глаза так, что, кажется, видит не просто потолок, но и содержимое своей головы. Стонет утомлённо.

— Ма-а-ам, да хватит уже. Я же сказала, что все окей. Я больше не против того, что ты едешь в Чехию… с ним. Вам хорошо вместе и вы не можете друг без друга, то что я могу сделать? Ну не запереть тебя как Фиону в башне с драконом, только потому что твой ухажёр, по факту, — мой…, — Дашка задумывается на миг. — Погоди, это что получается? Если вы с Давидом Алиевичем поженитесь, то он будет не только моим свёкром, но и отчимом?

Закашливаюсь.

— Почему сразу поженимся? — машу рукой на Дашку и продолжаю возиться с чемоданом. — Мы не в том возрасте.

— Гвен Стефани вышла замуж во второй раз в пятьдесят один.

— Кто?

— Певица американская, известная. Ой, неважно, — Даша сползает с кровати и садится на пол с другой стороны от моего чемодана. Подаёт косметичку. — Почему ты думаешь, что вы не поженитесь? Сама мне говорила, что Давид Алиевич особенный и с ним тебе очень хорошо. Он тоже неравнодушен к тебе… Очень.

Усмехаюсь, но с опаской. Смотрю на дочь слегка прищурившись. Что-то тут не так. Слишком уж она… весёлая. Какая-то уж она чересчур лёгкая и светящаяся. Неестественная какая-то. Как ненастоящая.

Я знаю Дашу. Не могла бы она вот так просто принять мой роман отцом её жениха за неделю. Не после того, как её буквально выворачивало от негодования и брезгливости, глядя на нас с Давидом, ещё пару недель назад.

А сейчас она почти танцует, сидя на полу и комментируя каждый мой наряд, который я выбрала для совместного путешествия с Давидом.

— Это точно не берём! — говорит она, выкидывая на кровать мой серый брючный костюм.

— Эээ… Куда?

— Костюм давно вышел из моды. И что за унылая цветовая гамма, мам? Ты решила превратиться в профессора Скучняеву? Где те яркие сарафаны, платья, что мы прошлым летом тебе покупали?

Где-то внутри проскальзывает укол — то ли неловкости, то ли уязвимости. Вспоминаются слова Виталика. Я правда скучная?

Подхожу к шкафу и начинаю перебирать вещи на вешалках. Под пальцами скользят холодные шелка, мягкий лен, хлопок. Белые рубашки однотипного кроя, брюки. А вот и он, льняной сарафан цвета топлёного молока. Рядом — бордовое шёлковое платье-сорочка, чуть скомканное от годовой тоски у дальней стены шкафа.

Прикладываю по очереди их к себе перед зеркалом. И правда, чего это я их не ношу? Лицо сразу так преображается на контрасте с красным, а в сарафане такими изящными кажутся плечи.

— Совсем другое дело, — Даша хлопает в ладоши. — Чехи штабелями лягут перед тобой, как только увидят. Одному бородачу придётся очень постараться, чтобы тебя не увели у него из-под носа. Ты такая красотка, мам.

Не выдерживаю.

— Даш… что происходит?

Дочь делает вид, что не понимает вопроса. Забирает у меня платье и раскладывает его на кровати, чтобы отпарить.

— В смысле?

— Что с тобой происходит? Ты какая-то… Уж слишком счастливая. Как будто все твои прежние беды внезапно испарились и осталась лишь сладкая вата. Ещё вчера ты плевалась при упоминании моего имени и имени Давида Алиевича в одном предложении, а сегодня помогаешь мне выбирать платья для поездки с ним.

Дашка замирает на секунду.

— Так, а какой толк злиться, если вы уже всё решили?

— Даша…, — забираю из её рук отпариватель и смотрю в глаза. — В чём дело?

Дочь громко вздыхает и садится на край кровати.

— После того разговора в ресторане, я… В общем, я много думала и анализировала. Мам, ты правда становишься другой, когда он рядом. Улыбаешься, говоришь искренне, не иронизируешь каждые три минуты. Ну какой толк мне этому мешать?

Сажусь рядом. Сердце слегка дребезжит, как хрупкий бокал на неустойчивом подносе. Мне кажется, это всё — сон. Или розыгрыш. Эксперимент, в котором я — подопытная какого-то гениального учёного. Разве так бывает.

— А ещё…, — продолжает она тихо, глядя в пол, — ещё мы со Стасом поругались. — выдыхает сквозь дрожащие губы. — Очень сильно. Из-за того, что я лезу не в своё дело, запрещая вам с папой строить отношения… С его родителями.

У меня внутри всё переворачивается. То, что я воспринимала как принятие, на деле оказалось банальной попыткой спрятать боль. Улыбается, шутит, чтобы не плакать. Я тоже так делаю.

Моя взрослая девочка. По годам взрослая, но в душе — до ломоты — ранимая.

— Даже не знаю, это ли ссора вообще. Или… предчувствие конца. Он ушёл хлопнув дверью, и вот уже два дня ночует у своей матери.

Не перебиваю, слушаю внимательно.

— Стас считает, что я перешла все границы, когда пошла к его отцу в офис. Вмешиваюсь не в своё дело. Сгоряча назвал меня истеричкой, когда я опять заикнулась про то, что папа и Ксения начали встречаться, когда папа был женат на тебе. Он считает, что я слишком всё драматизирую. Мол, в жизни всякое бывает. Люди влюбляются, изменяют, разводятся, строят новые семьи… Нет идеальных семей.

Шмыгнув носом, Даша выдавливает кривую усмешку:

— И вот теперь я всё время думаю, а стоит ли вообще выходить замуж, если у нас со Стасом такие разные взгляды на… жизнь? — Последнее слово произносит очень тихо, как будто боясь сорваться. Не на родителей, не на ситуацию, не на моральный выбор каждого, а в целом — на жизнь.

Для Даши, как и для меня, чужие поступки ранят даже не ступками, как таковыми, а тем, что вскрывается за ними. Какие проблемы вскрываются. Как внезапно приходит осознание того, насколько по-разному вы смотрите на один и тот же мир.

Обнимаю дочь за плечи и прижимаю к себе. Как когда-то давно, в те ночи, когда ей снились кошмары, и она приходила в нашу с Виталиком спальню и пряталась под наше одеяло.

— Понимаю твои страхи, Дашуль, — шепчу. — очень понимаю. И поддержу тебя, к чему бы вы со Стасом ни пришли. Что бы ты ни решила, я всегда буду на твоей стороне. Только… не порите горячку. Стас — отличный парень. Может он тоже всё это время был на нервах, просто не показывал.

Даша прижимается лбом к моему плечу. Этот момент — один из тех, что останется с нами навсегда. У нас нет правильных слов, нет решения. Есть только тепло, которое мы не хотим отдавать ни страху, ни гневу.

— Стас не в ответе за своих родителей, Даш, — продолжаю мягко. — Как и ты — не в ответе за нас с папой. Не ставь на парне крест только потому, что он ведёт себя не так, как тебе хочется. Отношения — это компромисс. И обоюдный труд. Непрекращающийся труд. Особенно после свадьбы. Пока вы вместе, вы счастливы. Как только кто-то один начинает тянуть одеяло исключительно на себя, счастье сразу уплывает. Как вода сквозь пальцы.

— А если я всё равно боюсь? — бормочет Даша.

— Бояться — это нормально, — говорю. — Все чего-то боятся. Если ты чувствуешь, что хочешь быть со Стасом — борись за ваши отношения. Говори с ним. Спорь. Пытайся поставить себя на его место. Пытайся понять. Но если поймёшь, что не можешь… тогда стоит уходить. Но только по-настоящему понимая, а не в панике.

***

Едем в аэропорт. За окном — утро, свежее и нахально золотое. Солнце настырно заглядывает сквозь лобовое стекло, играет бликами на моих щеках. Внутри меня спрессовались сразу три женщины: одна — та, что без конца нервничает из-за предстоящего путешествия в другую страну в компании нового мужчины; вторая — всё ещё гладит по мнимому кольцу, двадцать пять лет покоившемуся на безымянном пальце; и третья — та, что бесконечно смотрит в зеркало и пытается узнать себя в счастливом отражении.

— Обязательно было целовать меня на глазах у Даши? — эмоции в груди, как кипящий чайник. Прикладываю холодную бутылку воды к раскрасневшимся щекам. — Можно ведь было попридержать свой пыл, пока не останемся наедине, Давид.

Он громко хохочет. Его смех — как летний дождь: тёплый, капризный, немного вызывающий.

— Я едва коснулся твоей щеки. Или у вас, профессоров, щёки тоже считаются интимной зоной?

— Не щёки, а ситуации, в которых ты меня втягиваешь. Даша стояла в двух метрах от нас!

— И? — продолжает ухмыляться Давид. — Она не пятилетняя девочка, да и я не залез тебе под юбку посреди проезжей части, Марин. Я поцеловал женщину, которую люблю, при встрече. И буду делать так постоянно.

«Люблю» — звучит от Давида так буднично. Так легко. Непринуждённо. Словно мы много лет вместе. Эти простые, «мимолётные» признания обескураживают и сбивают мою спесь. Всю. До капли. Каждый раз.

Хмыкнув, отворачиваюсь к окну. Машина несётся по выжженному солнцем асфальту, как по сливочному маслу. Высотки, заправки, магазины — всё остаётся позади.

— Даша ещё не привыкла, — бормочу упрямо.

— И не привыкнет, если будешь и дальше опекать её как маленькую. — Резко поворачиваю голову. В голосе Давида нет ни упрёка, ни злости. Простая констатация фактов. Он давно уже принял, что в моей голове непроходимые леса мыслей, заминированные поля стыда и высохшие русла сожаления. — Ты переживаешь за неё, она твоя дочь — это всё понятно. Но поверь… Чем меньше ты будешь трястись перед Дашей, тем легче ей будет порадоваться за нас.

Давид отпускает рычаг переключения передач, переплетает наши пальцы.

— Расслабься, Марин. Всё будет хорошо, — шепчет, а после нежно целует тыльную сторону моей ладони.

Изнутри меня топит тёплой волной надежды.

— Давид… — Разворачиваюсь к нему. Его профиль — строгий, как каменная гравюра, но глаза — если бы я могла в них заглянуть сейчас, в эту секунду — наверняка полны солнца. — Я просто не хочу... усложнять. За этот год столько событий произошло — распался мой брак с Виталиком, его роман с твоей бывшей женой, мы… Если ещё и со Стасом у Даши не сложится…, — вздыхаю тяжко, боясь произнести вслух. Не дай бог, напророчу. — Они сильно поссорились, ты в курсе? Из-за нас.

— Знаю, — кивнув, Давид возвращается к слежке за дорогой. — Виделся с ним. Он тоже весь на нервах.

— Он что-то говорил? Хочет помириться или уже…, — спрашиваю с надеждой. — Есть шанс их помирить? Может организуем им встречу? Случайную?

Давид качает головой.

— Э, нет, госпожа профессор. Выключайте свой любопытномер. Встревать в отношения детей ни ты, ни я не будем. Никаких «случайных» встреч, никаких семейных вечеров для Стаса и Даши. Я серьёзно. Они сыты по горло нами, им надо побыть вдвоём.

— Но Стас не ночует дома, как они…?

— Скоро вернётся, — бросает нетерпеливо Давид. — Ксения наверняка кормит его одними пельменями из супермаркета.

— Думаешь?

— Уверен. — подмигнув, Давид снова перемещает руку на рычаг коробки передач.

— Не все могут себе позволить быть счастливыми, — говорю глухо.

— Счастье — это не вопрос позволения. Это вопрос выбора, Марин.

Выбор. Всё упирается в него. Можно жить с тем, кто предал, лишь для того, чтобы наружные декорации остались нетронутыми. Можно спать в одной постели с пустотой, но в дорогих украшениях, в большой квартире, с официальным штампом и социально одобряемой тоской. А можно выбрать дорогу — неизвестную, сомнительную, без гарантий — но в которой ты будешь собой. Настоящей. Не красивой картинкой. Не тенью.

Давид бросает в мою сторону короткий взгляд, но этого мига достаточно, чтобы прочесть в его глазах несказанное обращение: «Ты снова норовишь спрятаться. Тебя опять тянет строить заборы из-за страха и угрызений совести. Ты снова поддаёшься на их уговоры».

И, наверное, он в чём-то прав. Мне на самом деле страшно быть счастливой. Странно звучит, конечно, но уж как есть. Я боюсь новой боли, боюсь потерь — а вдруг ничего не получится. Вдруг мне снова нужно будет страдать, анализировать, делать шаг назад, обдумывать, мучиться. Вдруг счастье будет с ограниченным сроком годности? Я уже жила в иллюзии. Верила, что счастье в моих руках, что ничто и никто его не заберёт. А потом увидела, как муж пожирает — и не только глазами — другую женщину.

Громко выдыхаю.

— За последние месяцы я настолько сильно привыкла жить в хаосе, что порядок теперь меня пугает. Всё время подсознательно жду какой-то беды, никак не могу перестроиться и выдохнуть.

— А я, наоборот, — остановив машину на стоянке, Давид поворачивается ко мне. — Устал жить в порядке, где нет тебя.

Аэропорт встречает нас сдержанно — как старый знакомый, уставший от бесконечных прощаний. Люди снуют туда-сюда, как стрекозы, с чемоданами, сумками и телефонами.

— Подожди здесь, — говорит Давид и исчезает за стойкой регистрации.

И я стою, держу в руке паспорт как компас. В нём — имя, дата рождения, фотография, где я ещё с длинными волосами и примятой улыбкой. Смотрю на себя тогдашнюю и усмехаюсь:

— Вот бы ты удивилась, если бы узнала, что куда однажды поедешь. И с кем.

Вернувшись, Давид протягивает мне посадочный талон.

— Всё готово. Осталось только сдать багаж и дождаться вылета.

Таможенный контроль проходим молча. Только изредка касаемся пальцами, проверяя: «Ты тут? Со мной?». В зале ожидания царит стеклянная тишина. Люди сидят в наушниках, уткнувшись в экраны гаджетов.

Я тоже достаю телефон, проверяю сообщения. От Даши ничего.

Накануне вечером она мне сказала, что желает не счастья, а смелости.

— Смелости, чтобы построить своё, неповторимое, личное счастье.

Когда объявляют посадку, мой пульс ускоряется. Тело, наконец, осознаёт: точка невозврата близко. Вот он — момент, когда всё изменится навсегда.

Давид не торопит меня. Просто смотрит и ждёт, когда я смело шагну вперёд. Шагну. Оставив прошлое позади. Он умеет ждать. Умеет быть рядом, не затмевая собой.

— А если я всё испорчу? — спрашиваю тихо.

— Тогда мы всё исправим.

— А если не получится?

— Не попробуешь — не узнаешь, — с улыбкой профессорски изрекает он.

Толкаю его в плечо. Улыбаюсь непроизвольно. Вот балагур.

— Я серьёзно, Давид.

— Я тоже, Марина. Даже если не сложится у нас, то останется память об этом времени. Настоящие воспоминания, а не гадание при свечах «А что если бы…».

Улыбаюсь шире. Дрожу вся. Беру осторожно Давида за руку. Я хочу эти воспоминания. Хочу эту память. Хочу нас. Наши моменты.

Идём вместе по рукаву. Вокруг — люди, улыбки, чужие разговоры. Но они будто внутри стеклянного шара. Всё приглушено. Кроме него. Кроме Давида.

Он — реальный.

И я — тоже.

Когда мы заходим в самолёт, я чувствую, как сердце ударяет в рёбра — как птица, которую наконец выпустили. Салон — простой, светлый. Давид убирает мой рюкзак на полку, а я сажусь у окна.

Смотрю на крыло самолёта. На небо. На землю, которая пока ещё близко.

— Всё нормально? — спрашивает он, пристёгивая ремень.

Киваю:

— Да.

Всё не просто «нормально». Всё… по-другому. По-новому. По-настоящему.

Это не просто полёт. Это — рубеж, разделяющий мою жизнь надвое.

Закрываю глаза. Слушаю, как стюардесса желает нам приятного путешествия. Как двигатель начинает набирать силу. Всё, что было до этого, остаётся тут внизу. Мой страх. Моя прошлая жизнь. Мои ожидания и несбывшиеся мечты.

Остаёмся только мы. И этот самолёт.

Мы летим вперёд. И я, впервые за долгое время, не боюсь неизвестности и высоты.