Глава 6. Марина

***

Страница за страницей — чужие мысли и слова, собранные в кучу без единого намёка на оригинальность. Не читаю толком, бегу глазами по печатным предложениям, выискивая смысл, которого здесь, увы, нет. Беру красную ручку и начинаю методично перечёркивать целые абзацы, подчёркиваю лишние символы, обвожу несоответствия.

Студент даже не старался. На скорую руку скопировал текст из интернета, не утруждая себя ни правками, ни попытками осмыслить написанное. Качаю головой — опять эти китайские иероглифы между блоками, неработающие ссылки, пустые сноски, обрывки чьих-то мыслей, пересыпанные неуместными экономическими терминами.

Можно сразу закрыть работу и отправить прогульщика её переделывать, но… Я упрямо продолжаю штудировать страницы реферата. Ищу хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы поставить парню несчастную тройку и избавить и себя, и его от дальнейших мук. Если парень не хочет учиться, то тут бессмысленно что-то делать.

Так не хочется идти домой. Там — пустота. Давящая, тягучая, высасывающая все мои силы. Каждый предмет, каждая мелочь в доме напоминает мне о Виталике. И о его предательстве. О той ядовитой правде, которую я видела собственными глазами. О словах, которые он произнёс в эмоциональном порыве, стараясь выгородиться. О боли, что засела в груди, точно заноза, и теперь не даёт покоя.

Глупо было верить, что расстояние и отстранённость позволит мне заживить ноющие раны. Кажется, чем дальше я от Виталика, тем сильнее под рёбрами всё кровоточит. Он как зависимость, от которой не так-то просто оказалось избавиться. Я постоянно думаю где он, с кем. Допоздна засиживается на работе, как и я, или освобождается пораньше, чтобы успеть на жаркое свидание к Ксюше?

Дашке тоже не позвонить. После новости про наш с отцом развод она устроила негласный бойкот. Ей не нравится, что я не пытаюсь принять извинений Виталика, что не делаю шагов навстречу, что не стараюсь спасти семью. Её отчуждённость бьёт по мне сильнее любых слов.

Я осталась совсем одна с болью.

До встречи с нотариусом я наивно думала, что почувствую облегчение. Ждала, что поставив подпись на бумагах о разводе, на меня нахлынет высвобождение.

На деле оказалось всё немного иначе.

Когда я увидела строки официального заявления, внутри всё заныло от горя. Моему двадцатипятилетнему браку по-настоящему пришёл конец. Всё, что мы с Виталиком строили, один стук судейского молотка перечеркнёт навсегда. Наш дом, путешествия, привычки, утренний кофе, и даже самые обыденные будни — всё это перейдёт в графу «прошлое».

Не могу понять только одного: когда именно наша с Виталиком любовь, наше уважение друг к другу начали угасать. А, может, их и вовсе не было? Может, наша семейная жизнь — искусственно созданная картинка, тщательно поддерживаемая мужем, чтобы за моей спиной вдоволь резвиться в объятиях другой?

Подпись на заявлении будто подвела итог целой половины моей жизни. После встречи я стояла среди оживлённой улицы и не знала, куда идти. Домой — в пустые стены, которые слишком громко напоминают о прошлом? Или куда-нибудь ещё, лишь бы не видеть собственную жизнь в обломках?

В двери заглядывает Оля, моя ассистентка и младший сотрудник кафедры.

— Марина Юрьевна, я на минутку. Можно?

— Конечно, Оль, — откладываю ручку и выпрямляюсь. — Заходи.

— Назар и Влад восстановили часть данных по исследованию. Сказали, что могут уже сделать несколько пробных расчётов.

Это хорошо. Значит буду идти на встречу с Артуром не с пустыми руками.

Мельниченко перезвонил мне на следующий день, договорились с ним встретиться в субботу на деловой обед. Надеюсь, мне удастся сделать его спонсором нашего университетского проекта.

— Молодцы, — отвечают с улыбкой, но голос звучит как-то вяло.

Оля не уходит. Вместо этого закрывает плотнее дверь и, переступая с ноги на ногу, осторожно вглядывается в моё лицо.

— Марина Юрьевна, извините, что спрашиваю, но… Вы в порядке? Последние дни вы какая-то… не такая. Грустная очень.

Внутри меня всё холодеет. А я надеялась, что никто ничего не замечает. Но, похоже, держать лицо у меня не получается.

Беспокойство в глазах Оли трогает меня до глубины души. Почему она, а не родная дочь, видит, что мне плохо? Почему посторонний человек проявляет ко мне заботу, а мой ребёнок нет?

К горлу подступает ком.

В груди растёт рьяное желание поделиться с Олей всем, что происходит со мной, но не спешу поддаться этому порыву. Медлю из-за того, что боюсь университетских сплетен, и потому что чувствую, что если скажу хоть слово, то уже не остановлюсь.

Прячу лицо в ладонях и тяжело вздыхаю.

Молчание тоже не выход. Если продолжу держать всё в себе, то точно сойду с ума.

— Оль, пожалуйста, только никому…, — откладываю проверенный реферат прогульщика в сторону, беру телефон, проверяю время и сразу возвращаю гаджет на место. — Мы с мужем разводимся, — наконец выпаливаю я, поднимая глаза на ассистентку.

В носу начинает предательски щипать. Ещё секунда и польются слёзы. Лихорадочно ищу в столе платок или салфетки. Оля выуживает из сумки пачку бумажных салфеток и протягивает мне.

— Спасибо, — смущённо принимаю помощь.

Я не привыкла делиться личным на работе. Чувствую себя беззащитной, как будто на растерзание к львам вышла без брони.

Оля садится на соседний стул, чуть наклоняется вперёд.

— Изменил, да? — тихо спрашивает она.

Как? Откуда она…? Неужели все знали, кроме меня?

— Простое предположение, — пожимает плечами Оля. — Я слышала, измена — это одна из самых частых причин разводов в долгих браках. К тому же, Марина Юрьевна, вы сами на себя не похожи. Ходите как робот, у вас будто внутренний огонёк украли. Двигаетесь на автомате, не улыбаетесь, глаза стеклянные. Я вас никогда такой не видела.

Оля не отводит взгляда, даёт понять, что готова выслушать, если надо. Её настоящая, искренняя забота — это то, от чего мне становится ещё больнее.

Сжимаю салфетку, разглаживаю её пальцами, потом снова мну. В глазах застыли слёзы. В голове пульсирует вопрос: как я дошла до этого? Как оказалось, что после двадцати пяти лет брака я сижу на кафедре и делюсь личной драмой с подчинённой?

Я же никогда не плачу на работе. Никогда не позволяю себе показывать слабость. Даже когда тяжело, когда горит расписание, когда студенты валят защиту дипломов, когда нужно тянуть на себе гранты, конференции, отчёты… Я всегда справляюсь.

Справляюсь.

А теперь нет.

— Оль, скажи, а какой меня видят в университете? — неожиданно спрашиваю я.

Ассистентка хоть и удивляется, но отвечает быстро, почти без раздумий:

— Вы — сильная. Такая, знаете… несгибаемая. Студенты вас побаиваются, но уважают.

Я криво усмехаюсь:

— То есть Снежная королева?

Оля смотрит с лёгким сомнением, будто взвешивает, стоит ли говорить правду.

— Иногда, — признаётся она. — Но, скорее, не Снежная королева, а… просто человек, который всегда привык держать дистанцию. Не потому что считаете себя выше других, а скорее… чтобы никого не нагружать своими проблемами. Я ни разу не видела, чтобы вы просили у кого-нибудь помощь или говорили, что вам плохо.

— Теперь видишь, — горько усмехаюсь я, поднимая мокрую салфетку.

Оля вздыхает и, поколебавшись, кладёт ладонь на стол рядом с моей.

— Знаете, студенты говорят, что вы строгая, но справедливая. Если вы видите, что студент смышлёный, то автоматически берёте его под своё крыло. Не в том смысле, что договариваетесь с другими преподавателями про блат или делаете поблажки. Нет. Наоборот. Вы помогаете студенту осилить как можно больше информации, подскажете где стоит подтянуть, укажете на перспективы, которые можно получить от знаний, посоветуете стажировку...

Я смотрю на неё, чуть склоняя голову.

— А сама ты что думаешь обо мне, Оль?

Ассистентка усмехается.

— Думаю, что вы чертовски требовательная. Но не бесчувственная. Просто… вам трудно показывать эмоции. Вы привыкли быть сильной, привыкли требовать с себя по максимуму.

Отвожу взгляд к окну, сердце в груди болезненно сжимается. Оля чертовски права. Я именно такая. Я требую от себя и других многого, потому что без труда ничего в жизни не получишь. Никогда. А ещё я прячу эмоции, потому что привыкла, что за мной всегда следят, меня оценивают как профессионала, обсуждают мою работу.

Но теперь, когда за плечами нет надёжного тыла, когда дома встречает лишь тишина, когда некому даже пожаловаться на усталость и не от кого получить поддержки, сил на то, чтобы оставаться на людях сильной и пуленепробиваемой у меня больше нет.

— Я устала, Оль, — шепчу несмело. — Я так устала быть той, кто всегда со всем справляется.

Оля кивает, но не говорит ни слова. Просто остаётся рядом и подставляет своё плечо, чтобы я позволила немного ослабить хватку, чтобы хотя бы ненадолго побыла наконец слабой. Обычной женщиной.

***

Кручу стакан, наблюдая за тем, как свет проходит сквозь тонкое стекло. Напротив сидит мужчина, с которым мы знакомы пол жизни, но сейчас он смотрит на меня как на очередного просителя денег. И это совсем нехорошо.

— Это не просто студенческая работа, — возражаю ему, чуть подаваясь вперёд. — Мы провели серьёзный анализ, оценили перспективы внедрения экологически чистых технологий в промышленность на уровне региона. Если проект получит поддержку, то можно…

Артур улыбается, но его глаза остаются серьёзными. Он откидывается на спинку стула и сцепляет пальцы в замок. Деловой жест, за которым скрывается равнодушие.

— Марин, ты ведь прекрасно знаешь, что мне интересны совсем другие масштабы? — произносит он спокойно. — Международные исследования, крупные инициативы… А тут — студенты и локальные выводы. Это мелко для меня.

— Все крупные проекты начинаются с чего-то малого, — парирую я, внимательно следя за его реакцией.

Артур не отвечает сразу. Берёт стакан с водой, делает глоток, чуть прищуривается. Опять что-то взвешивает в уме.

— И потом, — продолжаю я, пользуясь его молчанием, — даже если часть исследований оказалась… неприменимой, остальное вполне можно использовать. Надо только немного больше ресурсов.

— «Немного» — понятие растяжимое, — замечает он, чуть кривя губы. — Особенно после того, как полгода вашей работы «выгорело в трубу». Не слишком ли дорогое удовольствие выходит у тебя?

Сжимаю губы. Он конечно прав. Но мы не виноваты в пожаре. Это был форс-мажор.

Правда вслух соглашаться с Артуром не спешу. Если сейчас уступлю его сомнениям, проект так и останется пылиться в шкафу кафедры.

— А если я покажу тебе цифры? — вытаскиваю из папки несколько страниц с расчётами, которые успели восстановить ребята. — Вот конкретные данные и возможные перспективы. Посмотришь?

Артур вздыхает, барабанит пальцами по столу. Глядит на меня чуть иронично, но, кажется, с интересом.

— Ладно. Показывай, что там вы насчитали. Но предупреждаю сразу, Марин: если цифры мне не понравятся, наш разговор закончится.

Он пробегает взглядом по страницам, нахмуривает брови. Молчит дольше, чем мне бы хотелось.

— Марина, — наконец произносит он, откладывая бумаги. — Честно? Не впечатляет. Это… слишком сыро, слишком… мало. Не спорю, что идея хорошая, но я не вижу здесь реального потенциала для инвестиций. С моей стороны.

Словно кто-то одним движением выбивает почву из-под моих ног. Досада противной змеёй обвивается вокруг грудной клетки. Конечно, я не ждала, что успешный бизнесмен будет визжать от восторга при обсуждении университетской работы, но и не была готова к столь откровенному равнодушию.

Шесть месяцев нашей работы. Ночи без сна, тонны переработанных данных, отчёты, презентации, споры с командой. И сухое «не впечатляет» слышать по-настоящему обидно. Даже такой взрослой женщине, как я.

Сжимаю пальцы на подлокотнике стула, пытаясь удержаться от всплеска эмоций. Они тут ни к чему.

— Может, если у меня будет больше расчётов, мы сможем с тобой ещё раз встретиться и всё обсудить?

Артур качает головой. Нет, он не хочет вкладываться в мой проект. Совсем.

На столе вибрирует его телефон. Он бросает короткий взгляд на экран, после чего поднимает глаза на меня.

— Это Валерия. Жена, — произносит он с вежливым сожалением и поднимается из-за стола. — Мне пора. Семейные дела ждут, — достаёт из бумажника несколько купюр и кладёт их рядом со своим стаканом. — Извини, что не срослось. Ничего личного, исключительно бизнес.

Как только спина Мельниченко скрывается из вида, с моих губ срывается нецензурное ругательство. Раздражённо отбрасываю скомканную салфетку на стол и тянусь к стакану с минералкой. Задеваю свою чашку с недопитым кофе. Тёмная жидкость разливается по белой скатерти и стекает на мои светлые брюки.

С замиранием сердца смотрю, как коричневая жижа пропитывает тонкую ткань и превращается в уродское пятно на моём бедре.

— Прекрасно, просто прекрасно, — шиплю я, отодвигая назад стул и резко вставая на ноги.

Боковым зрением ловлю несколько любопытных взглядов с соседних столиков. Чего уставились? Никогда не видели как человек проливает на себя кофе? Если кто-то рявкнет хоть слово в мою сторону, то сразу узнает, что такое «женщина на грани нервного срыва».

Надо в уборную. Срочно.

Разворачиваюсь резво на каблуках, не замечаю человека, движущегося навстречу, и... Врезаюсь в чью-то грудь. Жёсткую, словно бетонная стена. От удара отшатываюсь, но меня успевают подхватить за локоть.

— Чёрт. Слепой баран…, — бормочу одними губами, потирая ушибленное плечо. Задираю вверх подбородок. — Могли бы смотреть, куда…, — слова застывают в горле, когда встречаюсь с насмешливым взглядом Давида.

Да, да, тем самым Давидом, который отец Дашкиного жениха и муж Ксении.

Давид чуть наклоняет голову вправо и с лёгкой ухмылкой произносит:

— Интересно, должен ли я принять «слепого барана» на свой счёт, с учётом того, что это меня едва не сбили с ног?

Шея и щёки вспыхивают от прилива крови. Только его для счастья мне не хватало.

Делаю шаг в сторону, но Давид не спешит уступать дорогу. Его карие глаза ловят мои, и в теле происходят странные реакции: низ живота скручивает узлом, по плечам бегут взбудораженные мурашки. Списываю всё на усталость и неудачную встречу с Артуром.

— Если не хотите, чтобы в вас врезались, прекратите бесшумно подкрадываться сзади. Или вы из тех, кто любит выбивать людей из равновесия? — бросаю холодно, пытаясь обуздать волнение, продолжающее вибрировать в теле.

Давид усмехается ещё шире и опускает руку в карман брюк.

— Из равновесия? — протягивает насмешливо. — Не думаю, что с вами, Марина, такой трюк возможен. Вы же человек железной выдержки.

Фыркаю, глядя прямо в его карие глаза. Ну не всем же порхать как бабочка с тычинки на тычинку, как это делает его супруга.

Тороплюсь обойти мужчину по касательной, но снова чуть не тараню официанта, который бросился к моему столику убирать разлитый кофе.

Ведро с водой угрожающе раскачивается в руке парня, белая тряпка мелькает у меня перед лицом. Уже готовлюсь к неизбежному — полному позору и насквозь промокшим брюкам и блузке — но этого не случается.

С резким рывком впечатываюсь в грудь Давида. Одной рукой он удерживает меня за локоть, второй — поддерживает за талию, не давая терять равновесие.

Растерянно моргаю, осознавая что только что произошло.

Мои ладони у него на груди, под ними — неуместно твёрдые мышцы. Чувствую тепло его тела даже через плотную ткань пиджака.

Давид, как и я, не двигается. Его взгляд цепляется за мой, а потом — почти незаметно, всего на долю секунды — опускается на мои губы. На какое-то безумное мгновение воздух между нами становится густым и искристым.

Сглатываю. Кроме Виталика, ни один мужчина ещё никогда не прижимался ко мне так близко. Щёки вспыхивают, и я тут же вырываясь из его хватки.

— Если вы хотели продемонстрировать свою ловкость, — говорю с ледяной иронией, — то могли бы выбрать менее драматичный способ.

Давид опять ухмыляется.

— Всего лишь попытался спасти вас от неловкой ситуации, — откровенно насмешливо произносит он. — Хотя, признаться, видеть профессора в растерянности — довольно редкое и забавное зрелище.

Сжимаю губы, чтобы не дать раздражению вылиться наружу.

— И вам, конечно, очень весело, да? Когда умная женщина попадает впросак?

— Не скрою, — лениво отвечает он, скользя по мне пристальным взглядом. В нём столько откровенного интереса, что мне хочется плеснуть в мужчину бокал с водой. Что за наглость? На жену так смотри, а не на меня.

— Ну что ж, надеюсь, это развлечение не станет вашим хобби, — бросаю напоследок, и наконец обхожу Давида.

За спиной слышится его приглушённый смех.