Глава 7. Марина

***

Проклятая сушилка! Шумит подобно реактивному двигателю, а пользы — как от зонтика в шторм. Она упрямо дует вверх, когда надо вниз на мою мокрую штанину.

Тру ткань руками, безуспешно пытаясь ускорить процесс сушки.

Артур даже не удосужился вникнуть в идею проекта, не дал мне всё до конца объяснить. Своим безоговорочным нет просто спустил наши труды в унитаз. Мои труды.

Вся команда ждёт от меня, как от руководителя, что я смогу раздобыть дополнительные средства деньги на наш исследовательский проект. А я? Даже не смогла удержать внимание давнего знакомого дольше десяти минут.

Чёртов день. Чёртов Артур.

А ещё этот проклятый кофе. Глупая, нелепая сцена с разлитой чашкой — очередное доказательство, что я на грани потери контроля. Не только над эмоциями, но и в целом над своей жизнью.

Злость закипает где-то в груди. Теряю последние капли терпения, резко выключаю сушилку и выхожу из уборной. В голове гулко пульсирует кровь.

— Принесите мне большой кусок шоколадного торта и чай с мятой, — преподавательским твёрдым тоном бросаю на ходу официанту.

Он растерянно косится на мой столик.

Поворачиваю голову… И вижу на белоснежной скатерти чашку свежего кофе. Рядом — тарелку с десертом.

Замираю, пытаясь осознать этот сюрреализм. Всё вокруг раздражает. Смех за соседним столиком, лёгкая музыка, даже идеальная сервировка, которой сейчас просто не место в моём дне.

Сжимаю пальцы в кулак.

— Я этого не заказывала, — звучу слишком резко, но мне плевать.

— Это вам презент от того столика, — официант с невозмутимым лицом поворачивается в сторону окна.

Прослеживаю за его жестом и… Меня бросает в жар. От злости, конечно же.

Отец Дашкиного жениха с серьёзным выражением лица говорит что-то сидящему напротив мужчине, затем резко переводит взгляд в мою сторону. Уголки его губ едва заметно приподнимаются, а в карих глазах пляшут искорки насмешки.

Вспыхиваю как искра. Это что ещё за дурацкая игра?

Сжимаю зубы до боли в челюсти.

— Принесите шоколадный торт, как я просила. И чай, — командую официанту, а сама хватаюсь за тарелку с «презентом».

С прямой спиной, чеканя каблуками каждый свой шаг, накаляясь от гнева всё сильнее, я направляюсь к Давиду. Он наблюдает за мной, не отводя взгляда.

Ему весело.

А мне хочется либо швырнуть десерт в него, либо…

Нет. Только первое.

Сжимаю тарелку с десертом и чашку кофе так крепко, что, кажется, фарфор вот-вот треснет под пальцами. Кровь стучит в висках.

Давид продолжает невозмутимо вести диалог со своим собеседником, краем глаза следя за тем, как я приближаюсь. Уголок его губ всё ещё дёргается в невесомой усмешке. И это бесит мне ещё больше.

С грохотом ставлю тарелку и чашку на стол. Мужчина инстинктивно откланяется от стола, удивлённо смотрит в мою сторону, а вот у Давида не дёргается ни один мускул.

— Прошу прощения, что перебиваю. Но официант ошибся и принёс ваш заказ мне.

— Уверенны? — отец Стаса спокойно выдерживает мой взгляд.

— Да, терпеть не могу сладкое, — говорю медленно, с расстановкой, чтобы каждое слово врезалось в его самодовольную голову.

— Тогда вам стоит поторопиться, — протягивает он весело и кивает на мой столик. — Кажется официант снова принёс вам чей-то заказ.

Оглядываюсь и вижу как официант выгружает с подноса огромный кусок шоколадного торта. Тот самый, который я заказывала. Щёки заливает стыдливым румянцем. Опять попала в просак. Поджимаю недовольно губы и, ничего не говоря, иду обратно к своему столику.

Сажусь спиной к Давиду. Не хочу, чтобы он мозолил глаза, пока я буду заедать этот день. И жалею о своём поступке почти сразу.

Зуд между лопатками нарастает с каждой секундой. Как будто Давид не просто смотрит, а прожигает меня насквозь. Вцепляюсь в вилку, будто это оружие, которым можно отбиться от наглых, самоуверенных мужчин с лицом, высеченным из камня.

Телефон в сумке начинает вибрировать, и я хватаю его с такой поспешностью, будто звонок — мой спасательный круг.

— Да?

— Марина Юрьевна, здравствуйте. Это Ольга, — щебечет напряжённо ассистентка. — Простите, что отвлекаю… Но вы уже поговорили с Мельниченко? У нас есть финансирование?

Закрываю глаза и шумно выдыхаю.

— Он отказался.

— Ох… — В трубке повисает пауза. — И что нам теперь делать?

— Будем искать дальше, — отвечаю жёстче, чем хотела. Грудную клетку сдавливает усталость и злость. Как будто мало мне личных проблем, так теперь ещё и на работе полный кавардак. — Город у нас промышленный, кто-то да откликнется.

— Надеюсь… — шепчет неуверенно Оля.

«Я тоже» — вторю мысленно и завершаю вызов.

С силой впечатываю вилку в бисквитное тесто, отламываю щедрый кусок и отправляю его поскорее в рот. Горечь какао перемешивается с сахарной патокой. Помогает. Немного. Горячий чай, которым пытаюсь запить десерт, обжигает язык. Шиплю сквозь зубы:

— Да что ж такое-то?! — шиплю сквозь зубы и тянусь за салфеткой.

На свободный стул напротив плавно опускается Давид.

Какого черта?!

Его тёмные брови чуть приподняты, карие глаза поблёскивают с оттенком едва заметного веселья. Скриплю челюстями от негодования. Он напоминает ожившую скульптуру: чётко очерченные скулы, упрямый подбородок, прямой нос. Если бы не смуглая кожа и пронзительный взгляд, можно было бы списать его на забытую в галерее греческую статую.

— Пришли требовать денег за ваш «презент»? — в моём голосе звенит злость вперемешку с усталостью.

Давид улыбается. Моё раздражение его не пугает, а, кажется, наоборот, забавляет.

— Не завидую вашим студентам.

— Это ещё почему?

— Ну, если вы с таким же выражением лица на них смотрите… — он качает головой и с преувеличенной серьёзностью хмурится.

Мои глаза закатываются сами собой.

— Я требовательная, но справедливая.

— Не сомневаюсь. — Давид усмехается. — Видел, как вы на официанта смотрели. Бедняга ещё долго будет в шоке после этого дня.

Фыркаю.

— Что вам вообще нужно. Давид? — пальцами инстинктивно сжимаю вилку посильнее.

— Хотел перед вами извиниться, — голос у отца Стаса мягкий, похожий на бархат.

Мои брови взлетают.

— И за что же?

— За десерт, — он кивает на тарелку. — Не хотел вас злить. Напротив, рассчитывал, что сладкое немного… поднимет вам настроение.

— Вам что до моего настроения?

Давид слегка наклоняется вперёд.

— Не люблю, когда красивые женщины хмурятся.

Жар ударяет в грудную клетку. Это приятно и в то же время так неправильно. Этот мужчина женат, я давным-давно замужем… Острая стрела ядовитого предательства пронзает сознание и напоминает, что процесс моего развода уже запущен.

Чувство раздражения — последнее, за что могу ухватиться, чтобы защититься.

— Красивые женщины благодарят за комплимент, но предпочли бы обойтись без ваших жестов.

— Я учту, — Давив вновь улыбается.

Отламываю вилкой ещё один кусочек торта, стараясь не смотреть на него.

— Отлично.

Но чёрт возьми. В груди плещется не только злость, но и что-то ещё. Странное. Иррациональное. Неправильное. Неловкое. Хочется заесть этот странный разговор вторым куском шоколада.

Ни мои скрещённые на груди руки, ни холодный взгляд, ни даже прямое «я хочу побыть одна» не действуют на Давида. Он продолжает спокойно сидеть напротив меня, с таким видом будто тут ему самое место.

Не суетится, не торопится. С ленивой улыбкой и всепроникающим взглядом, от которого хочется закрыться бронёй сарказма, разглядывает меня.

Перевожу дыхание и делаю вид, что страшно заинтересовалась узорчатой керамикой чайной чашки. Может, если не смотреть прямо, он поймёт, что мне не до разговоров?

— Любите одиночество?

Давид задаёт вопрос таким тоном, будто просто заполняет паузу в разговоре. Но когда я поднимаю голову, то понимаю, что небрежные интонации его голоса были обманчивыми.

Он на самом деле хочет услышать ответ.

Люблю ли? Не знаю даже.

Раньше я совсем не терпела одиночества. Мне казалось, что вокруг всегда должно быть много людей, что в разговорах и движении — сама жизнь.

Но сейчас?

Я приглаживаю складку на все ещё мокрых брюках, чтобы скрыть пробежавшую волну растерянности.

— С некоторых пор приходится.

Ошиблась ли я, выбрав эту фразу? Может быть. Карие глаза Давида чуть прищуриваются, он словно словил невидимые нити моего ответа и пытается распутать их смысл.

В груди неприятно давит, я только что случайно призналась ему в чём-то личном. Зачем я вообще ответила? Почему не проигнорировала? В горле резко пересыхает. Беру чашку с чаем, но тут же ставлю её обратно, вспомнив про обожжённый язык.

Давид продолжает смотреть на меня.

И казалось бы, я давно привыкла к взглядам, за годы преподавания научилась с лёгкостью абстрагироваться и не замечать их. Но взгляд Давида другой. Он не скользит, не пробегает по мне невесомым касанием, он будто вгрызается в саму суть, будто заглядывает в самую сердцевину души.

Неловкость поднимается к горлу, как горячая волна. Хочется сжаться, отвернуться, сказать что-то едкое, чтобы Давид наконец-то убрал этот пристальный, проницательный взгляд от меня.

Но прежде чем я успеваю что-то придумать, он сам меняет тему:

— Всегда было любопытно… Что такого особенного в университете, что люди остаются работать там до самой пенсии? Это настоящее призвание или профессорам настолько хорошо платят?

— А вам какое дело? — я резко вскидываю подбородок.

Давид пожимает плечами:

— С недавних пор… меня посещают мысли про отечественное образование, — он снова смотрит мне прямо в глаза. — Хочется как-то помочь нашим педагогам.

Что?

Машинально берусь за чашку чая, хотя пить совсем не хочется.

— Не знала, что вы филантроп, — бросаю небрежно, не веря ни единому его слову.

— Филантроп — громко сказано, — усмехается Давид. — Просто есть возможности. Вопрос лишь в том, как их применить с максимальной пользой.

Где-то глубоко внутри под рёбрами во мне что-то слабо подрагивает.

— Не боитесь, что супруга не одобрит столь щедрого расточительства? — не удерживаюсь от ехидного замечания.

Давид хмурится.

— Супруга? — переспрашивает, как будто и правда не понимает про что речь.

— Эм... Ксения? Мама Стаса? — уточняю чуть менее уверенно.

Глаза сами перескакивают к его правой руке. По позвоночнику пробегает холодный пот. На безымянном пальце Давида нет ни кольца, ни белёсой полоски от него. Просто ровная смуглая кожа.

Откинувшись на спинку стула, он улыбается.

— С матерью Стаса мы в разводе больше пятнадцати лет. Даже если её по-прежнему интересует, куда я трачу заработанные деньги, мне на это глубоко наплевать.

Смаргиваю, пытаясь скрыть своё удивление.

В памяти сразу всплывает недавний ужин. Ксения, которая ведёт себя так, будто все ещё имеет права на Давида. Сам Давид, полностью игнорирующий её открытое декольте, голодные взгляды на других мужчин, флирт с моим мужем.

Образы целующихся Виталика и Ксюши опять отравляют мне мысли. Встряхиваю головой, чтобы прогнать это видение, и снова фокусируюсь на сидящем напротив мужчине.

Я почти уверенна, что Давид просто хорохорится. Типичный самоуверенный бизнесмен, который любит бросаться громкими словами, когда никто не требует никакой конкретики.

Но раз он решил разыграть передо мной эту карту, то почему бы не сыграть с ним в ответную игру?

Придвигаю к себе чашку с чаем, небрежно помешиваю ложечкой остатки не растворившегося сахара.

— Раз уж вы сами подняли эту тему… — Давид чуть выпрямляется. О, ты смотри как встрепенулся. — Совсем недавно в научном корпусе нашего университета случился пожар. Загорелась серверная из-за короткого замыкания.

Делаю небольшую паузу, прослеживая за мимикой мужчины.

— Много перспективных проектов теперь в тупике из-за утраты данных. Продолжать исследования в том же ритме невозможно, мощности вычислительных систем значительно сократились. Университет ищет деньги на ремонт, но с финансированием сейчас… ну, вы понимаете.

Во взгляде Давида взгляде мелькает интерес — не тот, что бывает у людей, слушающих ради вежливости, а вполне себе настоящий.

Но я не спешу радоваться. Вдруг поспешила с выводами.

— Какие проекты пострадали? — уточняет он.

— Разные. Кто-то работал с новыми методами энергосбережения, кто-то — над аграрными исследованиями.

— Есть проекты, которые, на ваш взгляд, стоят внимания? — спрашивает он, явно ожидая чего-то большего.

Неопределённо пожимаю плечами, но тут же чувствую, как предательски сжимается горло. Говорить или нет? А что если мне показалось? Что если он просто любопытствует и не более?

А если нет?

Ладно. Раз уж мы играем, то надо идти до конца.

— Есть. Мой, — выпаливаю смело, глядя прямо на Давида.