Глава 13. Дача

Зоя

Я сижу в машине, глядя в окно, пока водитель Герман ведет служебный автомобиль по извилистой загородной дороге. За стеклом мелькают заснеженные сосны. В салоне царит напряженное молчание, которое я даже не пытаюсь разрядить. Я просто не знаю, о чем говорить с человеком, который предал меня. Да что там меня! Он предал всю нашу семью!

Герман вдруг кашляет, бросая на меня короткий взгляд: — Опять молчишь?

Пожимаю плечами: — Не о чем говорить.

Он хмыкает, но ничего не отвечает.

Спустя десять минут машина сворачивает к большим воротам дачи Филимоновых. Просторный дом, терраса, ухоженный сад – место, где нас когда-то встречали с радушием и смехом. Но сейчас даже воспоминания об этих днях кажутся чужими.

Хозяева выходят на крыльцо, увидев нашу машину. — Проходите, гости дорогие! — говорит Людмила, супруга Филимонова. — Давно вы у нас не были! — она радушно обнимает меня.

— Каемся, — улыбаюсь и обнимаю хозяйку, пока мужчины пожимают руки.

Мы заходим в дом, и тут же на нас обрушивается привычная атмосфера подобных посиделок: густой аромат шашлыка, вперемешку с запахами дорогого алкоголя и женских духов, приглушённые разговоры, смех. В камине потрескивают дрова, создавая иллюзию уюта, но я чувствую себя так же чуждо, как и вчера на юбилее.

— Раздевайтесь, чувствуйте себя как дома! — улыбается Филимонов, смахивая с кресла какую-то шаль.

Я снимаю пальто, кивая ему, и прохожу в гостиную. Там уже собрались остальные гости: мужчины с бокалами коньяка, женщины в нарядных, но не слишком официальных платьях, переговариваются, переглядываются.

И вдруг мой взгляд цепляется за знакомый силуэт.

Марина.

Она здесь откуда?

Любовница моего мужа стоит у окна, кокетливо поправляя волосы и слегка покачивая бокалом с соком. Я чувствую, как внутри всё скукоживается от внезапно нахлынувшей на меня злости.

Она тоже меня замечает. И улыбается.

Кивает, гадюка.

— Зоя, пойдём я тебе кое-что покажу! — тут же раздаётся голос Людмилы, и я резко перевожу взгляд на неё.

— Да, конечно, — выдавливаю я, с трудом отрываясь от сцены перед собой.

Чувствую, как внутри меня уже закипает ярость.

Эта женщина не просто любовница моего мужа. Она здесь. Среди наших общих знакомых. Значит, ей позволено.

И вот это — самое больное.

Я иду за Людмилой, но ощущение, что Маринина улыбка всё ещё сверлит мне спину, не покидает. Кулаки непроизвольно сжимаются. Мне хочется развернуться, подойти к ней и спросить в лицо: Какого лешего ты сюда приперлась?

Но я не делаю этого. Пока.

— Люда, что здесь забыла прокурорша?

Жена Филимонова поднимает на меня удивленный взгляд.

— Маринка? — удивленно спрашивает Людмила.

Маринка, значит… Угу.

— Так мы с ней дружим, — улыбается. — Уже пару лет как.

— Да, что ты…

— Да, — кивает. — Мы с ней познакомились на День сотрудника органов внутренних дел. Твой муж ее тогда отправил вместо себя на официальную часть вместо себя. Там скукотень была… А после банкет.

— Очень интересно, — скриплю зубами.

— А что ты вся такая напряжённая.

— Да, после вчерашнего голова немного болит, — вру я.

— Ну так идем винца выпьем, что ли… Давай, расслабься, насладись вечером!

Как мне объяснить ей, что расслабляться в этом доме я точно не собираюсь. Что этот вечер уже испорчен одним лишь присутствием Марины.

— Людмила! Подойди, пожалуйста, к нам, — окликает ее Филимонов.

— Я сейчас, — кивает Люда.

— Конечно.

Возвращаясь в гостиную, я замечаю, что Герман уже сидит с какими-то мужиками, беседуя вполголоса. Марина теперь ближе к компании женщин, обменивается улыбками и что-то рассказывает.

И тогда я понимаю. Её здесь не просто терпят — её принимают.

Меня будто холодной водой окатывает. Неужели, Люда знает об их связи?

Представляю, какой идиоткой я сейчас выгляжу!

В этот момент Марина снова ловит мой взгляд. Наклоняет голову, чуть прикусывает губу, словно изучая мою реакцию. Как будто хочет проверить, сколько ещё я смогу выдержать.

Я чувствую, как пульс резко учащается.

В висках застучала злость, обида, унижение.

Но вместо того, чтобы развернуться и уйти, я делаю ровно три уверенных шага в её сторону.

— Привет, Марина, — говорю, и мой голос звучит спокойнее, чем я ожидала. — Как дела.

Она медленно опускает бокал с соком, улыбка становится шире.

— Не плохо, — отвечает она, глядя мне прямо в глаза.

Всё. Она больше не любовница моего мужа. Она теперь часть этой компании. И мне придётся решить, что с этим делать.

— Рада слышать, — киваю, удерживая в настоящий шторм. — Не ожидала увидеть тебя здесь.

Марина чуть склоняет голову набок, её взгляд лучится показным любопытством. — О, меня пригласили. Хорошая компания, правда?

Я чувствую, как внутренний голос шепчет мне, что сейчас — именно сейчас — у меня есть шанс поставить её на место. Но я не хочу устраивать сцену, потому как в первую очередь, мне надо помочь одному мальчишке.

— Действительно, — я улыбаюсь, и эта улыбка ледяная. — Надеюсь, тебе здесь комфортно.

Марина улыбается в ответ, но её взгляд меняется. Она ждёт от меня другого. Ждёт, что я взорвусь. Но я не дура, чтобы позориться здесь и сейчас.

— Ну что, девочки, — вдруг раздаётся голос Филимонова. — Идемте-ка к столу, мужчины уже ждут!

Я сижу за столом, машинально накручивая на вилку кусочек салата, и почти не слушаю разговоры вокруг. Смех, звон бокалов, переглядывания — всё такое чужое, ненужное, неважное. Напротив, Марина оживлённо болтает с одной из женщин. Она делает вид, что меня здесь нет. А может, наоборот — наслаждается моим молчанием. Кто ж ее самодовольную стерву, знает?

Герман ведет себя как обычно. И я в тихом шоке, по правде говоря. Собрать за столом жену и беременную любовницу и делать вид, что все просто прекрасно в его жизни. Это ж как нужно уметь так притворятся! Оказывается, я совершенно не знаю человека, с которым прожила половину жизни.

Когда мужчины решают, что пора пожарить мясо, — я решаю не задерживаться в женской компании. Я не собираюсь сидеть рядом с Мариной и обмениваться вежливыми улыбками, поэтому выхожу следом.

На улице свежо, пахнет дымком, перемешанным с морозным воздухом. Дыхание клубится в холоде, а терраса уже покрылась лёгким слоем инея. Фонари отбрасывают длинные тени на снег, а где-то вдалеке подвывает собака, нарушая приглушённую тишину загородного вечера.

Я слышу голоса ещё до того, как выхожу на террасу. Разговор идет негромко, но уверенно, которая заставляла чужие уши напрягаться.

— Миллера прижмём, — говорит мой муж. Голос спокойный, твёрдый, даже какой-то равнодушный. — У нас всё на руках. Осталось только грамотно подвести.

— Думаешь, не выкрутится? — спрашивает другой голос, хриплый, словно его обладатель выкурил уже не одну сигарету за вечер.

Я еще больше напрягаю свой слух.

— Куда он денется? — фыркает Филимонов. — Делится не хочет, считает себя королём. А крышует его кто-то очень серьёзный, но даже он не сможет его вытащить, когда у нас столько дерьма на него накопилось.

— Эта гнида на бумагах чистый, как слеза, — задумчиво проговаривает кто-то.

— Вот именно. В этом и проблема. Но мы его дожмём.

Я замираю. Ощущаю, как неприятное липкое чувство ползет по позвоночнику, сковывая мои движения. Эти слова звучат почти буднично, но за ними скрывается нечто куда более страшное, чем простой делёж власти.

В висках стучит. Я сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Мне не следовало этого слышать.

Голоса продолжали звучать, словно ударяя по моему сознанию. Мужчины не замечают моего присутствия. Они уверены, что их никто не слышит.

— Завтра у нас встреча с людьми, которые в этом заинтересованы, — говорит Герман. — Надо обсудить последние детали.

— Главное, чтобы он не почуял раньше времени. Этот ублюдок слишком осторожен, не зря столько лет выходит сухим из воды.

— Не почует. Мы его уже зажали со всех сторон. Рано или поздно он сдастся.

— Или его заставят сдаться, — усмехается кто-то.

Я вдруг осознаю, что сжимаю перила террасы так сильно, что костяшки белеют. Глубоко вдыхаю, пытаясь справиться с охватившей меня паникой.

Это звучит дико, может быть даже глупо, но я почему-то волнуюсь за Макара.

Миллер, по словам Германа, чист на бумагах. Значит, копать пришлось глубоко. Значит, у них что-то есть. Но что именно? Насколько это серьезно? И действительно ли у Макара нет шансов?

Я кусаю губу, вглядываясь в темноту.

Герман не замечает меня. Никто не замечает. И я вдруг понимаю: если муж настолько уверен в том, что Миллер в ловушке, значит, выхода и вправду может не быть. И самое страшное — это даже не его безразличие, а то, как легко он говорит об этом. А то, что он всегда доводит начатое до конца.

И что теперь?

Я не могу просто забыть. Не могу просто вернуться за стол, делать вид, что ничего не слышала, улыбаться Марине, подносить бокал к губам и вести пустые разговоры.

Надо что-то делать. Но что?

Я медленно делаю шаг назад, потом ещё один. Мне нужно было обдумать это. Нужно решить, что делать.

Я не хочу быть частью всего этого. Но, похоже, у меня нет было выбора.

Вернувшись в дом, я вижу Марину, которая по-прежнему сидит среди женщин, её смех звенит среди гулкого шума вечеринки. Наши взгляды встречаются, и в глазах любовницы мелькает нечто странное. Будто она что-то знает.

Я отвожу взгляд. Мне сейчас не до нее. Мне срочно надо вернутся домой. И желательно как можно скорее.