Глава 21. У тебя есть пять минут

Зоя

Я сижу на диване поджав ноги под себя, закутавшись в тёплый плед, и держу в руках чашку горячего чая. Обхватываю её ладонями, пытаясь согреться, но тепло обжигает пальцы. Кажется, что даже через керамику чувствуется, как дрожит моё тело. Голова гудит, будто в ней поселился рой пчёл. Глаза напухли, веки тяжёлые, словно кто-то навесил на них гирьки. Я вытираю щеки тыльной стороной ладони, но слёзы всё ещё где-то внутри, не давая передышки. Они не текут больше ручьём, но и не уходят — просто сидят комом в горле. Я делаю глоток чая. Обжигаю язык. Чертовски горячий. Глубоко вздыхаю и смотрю в окно. Закрываю глаза и на мгновение погружаюсь в темноту. В голове всплывают слова, от которых всё началось. Я хотела бы забыть их, стереть, вычеркнуть, но они снова и снова возвращаются, звучат эхом. Как же больно. Я знаю, что когда-нибудь эта боль пройдёт. Когда-нибудь я проснусь и не буду чувствовать этот камень на сердце. Но не сегодня. Сегодня я просто сижу, кутаюсь в плед, грею руки о чашку и позволяю себе немного побыть слабой.

В глубине души я знаю, что Миллер прав. Ведь, Германа никто не заставлял быть продажным прокурором. Никто его не заставлял изменять мне, как и меня рассказывать обо все Миллеру. Это все был исключительно наш выбор.

Я могла не поехать в ту ночь в прокуратуру. И не попала бы в ДТП на обратном пути. И никогда бы не оказалась в доме у Макара. Но я поехала, потому что так захотела. А Герман переспал с Мариной, потому что тоже так захотел.

Телефон вибрирует на подлокотнике дивана, заставляя меня вздрогнуть. Экран высвечивает имя: Катя.

— Привет, — мой голос звучит хрипло.

— Зоя, ты новости не смотришь? — голос подруги напряжённый, взволнованный.

— Нет… А что случилось?

— Включи телевизор. Срочно!

Я не спрашиваю, что именно произошло. Просто машинально хватаю пульт, нажимаю кнопку. Экран вспыхивает.

На одном из каналов — экстренный выпуск новостей. В углу — надпись «Прямая трансляция». Камера выхватывает кадры с задержанием. Силовики в масках, вспышки камер, растерянные лица. И среди всего этого хаоса — Герман.

Герман в наручниках.

Я в ужасе подношу ладонь к губам. Ведущий, стараясь сохранить официальный тон, говорит о громком коррупционном скандале. О взятке. О передаче денег. О разоблачении.

«…главный прокурор Герман Ярцев задержан с поличным при получении крупной суммы...»

Мне кажется, что я сейчас задохнусь.

— Зоя, ты это видишь?! — Катя всё ещё на связи, но я слышу её голос как сквозь вату.

Я не отвечаю. Просто смотрю, как человека, с которым когда-то делила жизнь, уводят в автозак.

— Зоя, ты слышишь? — Катя говорит уже громче.

— Я перезвоню… — мой голос дрожит и я сбрасываю вызов.

Слышу, как ведущий продолжает говорить, но слова будто доходят до меня с задержкой. Голос звучит отстранённо, словно из другого мира.

«По имеющейся информации, прокурор Герман Ярцев получил взятку в особо крупном размере за прекращение расследования по делу об убийстве несовершеннолетнего ребенка. Следствие утверждает, что он намеренно скрывал улики и затягивал процесс, чтобы виновные смогли избежать наказания».

Я судорожно вдыхаю.

— Это... это ошибка, — шепчу я, не веря тому, что слышу.

Но на экране появляются кадры из зала суда. Судья зачитывает материалы дела. Коридоры прокуратуры, интервью с высокопоставленными чиновниками, которые теперь открещиваются от Германа, называя его «позором системы».

«Источники сообщают, что дело имело серьёзный общественный резонанс, но, несмотря на собранные улики, подозреваемый так и не был привлечён к ответственности. Однако после длительного журналистского расследования и утечки информации стало ясно, что дело попросту замяли. В ходе оперативных мероприятий Герман Ярцев был задержан с поличным при получении денежных средств».

Я закрываю глаза, но перед ними снова всплывает его лицо. Тот человек, которого я любила, с которым жила… Спокойный, уверенный, всегда знающий, что сказать.

Как он мог?

Внутри всё скручивается в болезненный узел.

На экране снова показывают Германа. Он смотрит в камеру, его лицо напряжённое, но не испуганное. Он что-то говорит, но журналистский голос заглушает его слова.

«Ярцев отрицает свою вину, заявляя, что это провокация, однако следствие располагает доказательствами, включая записи телефонных переговоров и видеоматериалы, подтверждающие факт передачи денег».

Я роняю пульт, чувствуя, как накатывает паника.

Сейчас, наверное, ко мне приедут с обыском.

Мысли путаются, скачут одна за другой. Они ворочаются в голове, но не складываются в чёткую картину. Я знаю, как это бывает. Я видела такие новости раньше. Читала статьи, смотрела репортажи. Видела, как к женам и любовницам таких, как Герман, приходят люди в форме, обыскивают дома, выносят технику, документы, деньги…

Моё сердце колотится.

Если они придут, они заберут всё, что могут. Они перевернут наш дом вверх дном, проверят счета, вынесут телефон, ноутбук…

Меня передёргивает.

Я встаю с дивана, чувствуя, как по спине прокатывается ледяной холод. Куда идти? Что делать? Бежать? Но куда?

Успокойся. Думай.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

Звонит телефон.

Экран вспыхивает именем: Номер неизвестен.

Я замираю.

Звонок продолжается.

Глухо, надрывно.

Я сжимаю руки в кулаки. Подняв трубку, срываюсь на сдавленное:

— Алло?

— Зоя, я возле твоих ворот, — голос Миллера. Чёткий, сухой. Без намёка на эмоции. — Жду тебя

— Это ты подстроил? — мой голос ломается сквозь вновь нахлынувшие слезы.

— Что именно?

— Чтобы Германа словили на взятке?

— Нет.

— Врешь!

— Я никогда не вру, — произносит Макар.

Я стискиваю зубы. Грудь сдавливает так, что трудно дышать.

— Я тебя ненавижу! — всхлипываю.

— Возможно. Но я здесь не для споров. Собирайся, Зоя. Если останешься, будешь присутствовать при всем том пиздеце, который будет твориться.

Я медлю. Всё ещё надеюсь, что это ошибка. Но экран телевизора продолжает кричать о «коррупционном скандале», а голос ведущего добивает последние надежды.

Что мне делать? Остаться и ждать обыска? Или уйти с Миллером?

Я сжимаю телефон, пальцы немеют. В голове туман. В груди— страх, тревога, паника.

Остаться — значит ждать. Ждать, пока в дом вломятся люди в форме, пока разнесут в клочья мою жизнь, роются в моих вещах, задают вопросы, на которые у меня нет ответов.

Уйти — значит признать, что Миллер был прав. Что Герман действительно виновен.

Я провожу ладонями по лицу, словно пытаясь стереть сомнения вместе с влагой на щеках.

— У тебя есть пять минут, — голос Миллера звучит жёстко, но спокойно. — Если не выйдешь, я уйду.

Я поднимаюсь. Ноги ватные, дрожащие.

Бежать? Или бороться?

Но бороться с чем? С очевидностью?

Я хватаю рюкзак. Даже не знаю, что кладу внутрь — телефон, семейные альбомы, свои украшения, которые остались мне в память от матери. Всё делаю на автопилоте, не думая, иначе снова остановлюсь.

Прохожу мимо зеркала в прихожей. Вижу своё отражение — растрёпанные волосы, красные глаза. Чужая женщина смотрит на меня. Женщина, которая в один день потеряла всё.

Звонок снова разрывает тишину.

— Я выхожу, — шепчу я и открываю дверь.

На улице темно. У ворот — машина. Фары освещают гравий. За рулём — Миллер.

Я делаю шаг вперёд, ощущая, как ветер холодит кожу.