Глава 40

Надежда

Хочется накрыться подушкой и не слышать звонка.

Или сделать вид что не слышу – хватит на меня сегодня.

Пожалуйста.

Но рука сама тянется к тумбочке и поднимает разрывающийся вибрацией аппарат.

Экран слепит.

"Борис".

Кажется, это худший из вариантов.

Сразу сжимается желудок.

Опять.

Опять эти крики, упреки, попытки давить.

Нет, сегодня я больше не смогу.

Сегодня – нет сил даже на злость.

Я зажмуриваюсь.

– Не бери, – шепчу себе. – Не бери трубку, Надя.

Но рука уже тянется сама.

Я словно не управляю телом. Словно у меня нет права отказаться.

Как все-таки велика власть этого человека надо мной… власть привычки.

Смахиваю вызов.

– Слушаю, – устало отвечаю я, едва слышно.

Тишина.

Потом – странный звук. Будто кто-то задыхается и булькает одновременно.

– Борис?

Первая мысль – что это розыгрыш, вторая – что какой-то подвох или подлость…

Еще хрип.

– Н-на…

– Борис?!

Я вскакиваю на кровать, ноги путаются в одеяле.

Теперь отчетливо слышно – тяжелое, хлюпающее дыхание. И грохот.

Что-то постанывает в трубке.

– Боже… Боже!

Я уже не думаю.

Тело движется само – вылетаю из спальни.

Одной рукой набираю «103», другой натягиваю первое, что попало легкую куртку. Запахиваюсь и выскакиваю из квартиры дребезжа ключами в подъездной тишине.

– Скорая! Мужу плохо, адрес…

Говорю автоматически, даже не замечая, что плачу.

– Инфаркт?

– Не знаю! Просто… он не может говорить!

Машина. Надо добраться до машины.

Быстрее.

Я выбегаю во двор, спотыкаясь о ступеньки.

Холодный вечерний ветер бьет по лицу, но я не чувствую ничего, кроме жгучего кома в горле.

Только бы успеть. Только бы успеть.

Дверь машины открывается с скрипом.

Руки трясутся так, что три раза промахиваюсь ключом.

– Давай же…

Двигатель рычит. Перед глазами – его лицо, бледное, с перекошенными губами.

Мчу по городу, нарушая правила.

Сейчас все что произошло между нами и отдалило друг от друга отходит на второй план.

Я не думаю ни о чем.

Только молюсь.

Глаза слепит синий свет.

Я влетаю в поворот, и перед домом – вся улица в отблесках проблесковых маячок скорой.

Скорая уже здесь. Слава Богу.

Машину бросаю как попало, двери даже не закрываю.

Бегу к крыльцу – ноги подкашиваются, но я не останавливаюсь.

– Быстрее! – прошу бригаду поспешить и открываю дрожащей рукой дверь в дом.

Борис лежит на полу.

Телефон валяется неподалеку, рядом разбитый бокал и резкий запах алкоголя.

Врачи приступают к работе.

Фельдшер мгновенно опускается рядом с Борисом:

– Без сознания, хриплое дыхание.

– Пульс нитевидный, давление падает…

Я совсем ничего не понимаю в царящей суете, но профессиональность и быстрота действий персонала немного, совсем чуть-чуть, но успокаивают.

Переплетаю пальцы в замок, и сама не замечаю с какой болью.

Борису делают какую-то инъекцию в вену. Накладывают кислородную маску на лицо.

– Жена? – спрашивает врач, не глядя на меня.

– Да, – отвечаю автоматически, даже не задумываясь.

Меня пропускают и позволяют сопровождать Бориса.

Они уже готовы к транспортировке.

Подхожу ближе, беру его руку – холодную, влажную.

– Я здесь, – шепчу. – Держись.

Он смотрит на меня сквозь мутную пелену боли.

В его глазах – что-то, чего я не видела никогда.

Беспомощность.

– Все будет хорошо, – говорю, сжимая его пальцы. – Ты же крепкий. Ты справишься.

Медики что-то кричат, катят каталку.

– Надя... – его голос едва слышен сквозь маску.

– Молчи. Не трать силы.

Они грузят его в машину. Я лезу следом.

Внутри скорой – гул двигателя, запах лекарств, резкие движения медиков.

Я не отпускаю его руку.

– Дети скоро приедут, – бормочу. – Все наладится. Ты должен просто... держаться.

Он пытается что-то сказать, но я трясу головой:

– Не надо. Я знаю. Все знаю.

Ложь.

Я не знаю ничего.

Но сейчас – не время для правды.

Больница.

Бешеный ритм: коридоры, врачи, подписание бумаг.

– Срочная операция, – говорят мне. – Ждите.

Звоню детям. Голос не дрожит – странно.

– У папы снова приступ. Срочно в больницу.

Вешаю трубку.

Теперь – только коридор.

Шаги.

Туда-сюда.

Мозг отказывается думать.

Только ступни, бьющие по холодному полу.

Только тиканье часов на стене.

Только одна мысль, глухая, как удары сердца:

Не уходи.

Не смей уходить.

Я сижу, сжимая кулаки, и ловлю себя на мысли, что уже проходила это.

Кажется, будто вчера…

Все те же стены, тот же запах антисептика, та же ледяная тяжесть в груди.

Дверь распахивается – Арсений врывается первым, бледный, с растрепанными волосами.

– Мам… – его голос срывается, и он обнимает меня так крепко, что больно.

Я машинально глажу его по спине, но взгляд уже ловит Сашу.

Она стоит в двух шагах. Слезы катятся по щекам, но глаза… Боже, эти глаза.

– Что ты наделала? – шепчет она.

Я моргаю:

– Что?

– Это ваша с папой грызня! – ее колотит в истерике. – Это все ваша вина, но ты могла быть… могла быть…

– Саша, хватит! – Арсений отстраняет ее, но она вырывается.

– Убери руки! Вы оба… Вы оба были против него! – она задыхается, и я вижу, как ее трясет. – И не собирались давать ему ни единого шанса!

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – голос мой звучит чужим. – Сашенька…

Она смотрит на меня злыми колючими глазами так, что слова застревают в горле.

Я вдруг осознаю: она любит его так слепо, что готова обвинить весь мир.

Даже меня.

Я не успеваю ничего произнести, как за нашими спинами появляется врач.

Мое сердце сжимается от недоброго предчувствия.