Глава 41

Надежда

Саша рвется вперед резко, как пуля.

Отталкивает нас с Арсением в сторону, словно мы можем помешать ей.

Ее руки дрожат, пальцы впиваются в рукав врача, будто она готова встряхнуть его, выбить правду силой.

– Скажите, как он?! Скажите сейчас же! – ее голос звенит, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Я делаю шаг, но Арсений хватает меня за локоть – не надо.

Он прав.

Сейчас Саша – это ураган.

Ее глаза красные, веки припухшие, но в них не страх, а ярость. Та самая, слепая, бессмысленная, которая ищет виноватых.

Проблема в том, что, кажется, она уже провела следствие и вынесла вердикт.

– Саша, дай врачу говорить, – пробую я, но она даже не оборачивается.

– Он в реанимации, – врач говорит спокойно, но твердо. – Состояние стабилизировали.

– Что значит «стабилизировали»? – она почти кричит, так напряжен ее голос. – Он будет жить?

– Сейчас да. Но...

– Нет «но»? – она перебивает, и ее голос срывается на шепот. – Что это значит, доктор?

– Послушайте, – врач устало вздыхает, – мы сделали все возможное. Состояние стабильное… Но вашему отцу нужен покой. Полный. Никакого алкоголя, никаких стрессов. Понимаете?

Ее взгляд тут же находит меня.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок.

– Ты слышала? – шипит она. – Никаких стрессов.

– Сашенька, – начинаю я, но она резко отворачивается.

– Третий раз он не переживет, – добавляет врач, и эти слова повисают в воздухе, как приговор.

Саша сжимает кулаки.

Ее плечи трясутся – не от рыданий, а от того, что внутри все кипит.

– Все из-за вас, – говорит она тихо, но так четко, что каждое слово – как нож. – Из-за ваших скандалов, из-за вашего...

– Хватит! – Арсений резко перебивает ее, но она уже не слушает.

Она смотрит на меня, и в ее глазах – не просто злость.

Какое-то отупение. Словно горе и страх выжгли ее рассудок.

Я вдруг понимаю: уже того, что Борис в больнице она мне не прощает.

Винит в этом меня. Не разобравшись.

А я даже не понимаю, что с ним произошло.

Арсений резко встает между нами, широко расставив руки, как будто разнимает дерущихся.

– Хватит! – его голос режет тишину, резкий, но не крик. – Здесь больница, вы забываетесь.

Врач бросает на нас укоризненный взгляд:

– Успокойтесь. Или выйдите. Здесь люди...

Он не договаривает, разворачивается и уходит, оставляя после себя гулкое молчание.

Саша замирает.

Ее ноздри раздуваются, как у загнанного зверя.

Она смотрит на меня – долгим, ненавидящим взглядом – потом резко отталкивает руку Арсения.

– Сашенька... – начинаю я, стараясь говорить мягко, ровно.

В голове уже складываются слова объяснения: Он сам довел себя до этого, ты не понимаешь всей ситуации...

Но она разворачивается и идет прочь. Быстро, почти бежит.

– Саша! – окликаю ее.

Арсений делает шаг вперед:

– Сашка, стой!

Она не оборачивается.

Ее шаги гулко отдаются в пустом коридоре, потом стихают.

Тишина. Гнетущая, давящая.

Арсений медленно опускается на пластиковый стул, проводит рукой по лицу.

Его пальцы слегка дрожат – единственный признак того, что он не так спокоен, каким пытается казаться.

– Мам... – он начинает осторожно, выбирая слова. – Что... что вообще произошло?

Он не смотрит на меня, будто изучает узор на линолеуме.

Его нога нервно постукивает – раз-два, раз-два.

Я вздыхаю, сажусь рядом:

– Я не знаю. Он позвонил... и...

Арсений наконец поднимает глаза. Они темные, внимательные.

– И?

– И я услышала, как ему плохо. Приехала – он уже...

Мой голос срывается.

Арсений берет мою руку в свои.

Его ладони теплые, крепкие, но в этом жесте нет утешения – скорее, выжидательное напряжение.

– Мам, – он говорит тихо, – а до этого? Вы... ссорились?

Он не спрашивает прямо "Это ты его довела?", но вопрос висит в воздухе.

Странный вопрос, учитывая как все сложилось в нашей жизни.

Можно ли наше общение назвать ссорой?

Я задумываюсь.

Замечаю, как его пальцы слегка сжимают мое запястье – не больно, но ощутимо. Как будто проверяет мою реакцию.

– Мы... не виделись… да, наши, эм, беседы не были образцом тепла и любви супругов, но в последний раз мы говорили задолго до… – отвечаю уклончиво.

Арсений кивает, но его взгляд становится чуть жестче.

Он отпускает мою руку, откидывается на спинку стула.

– Понятно, – говорит он, и в этом "понятно" – целая пропасть невысказанного.

Его челюсть напряжена, веки чуть приспущены – будто устал, будто разочаровался.

Неужели он думает, я обманываю?

Его голос остается ровным, почти бесстрастным:

– Надо будет поговорить с Сашей. Когда она остынет.

Я киваю, но внутри что-то сжимается.

Ощущение одиночества сковывает меня.

Мы сидим молча, и каждый думает о чем-то своем.

Устало откинулись на спинки жестких стульев.

Наконец, Арсений говорит хрипловато:

– Ты на машине?

Качаю головой и добавляю:

– Приехала с… – язык все-таки не поворачивается произнести «Борисом».

–…приехала с папой на скорой. Машину оставила у дома… Там все настежь распахнуто, – добавляю с горькой улыбкой.

– Давай, мам, пойдем. Я тебя отвезу…

Арсений поднимается, не глядя на меня.

Это разрывает мне сердце.

– Послушай, сынок. Ты же знаешь, что я не причинила бы отцу вреда?

В это «вреда» я вкладываю самый широкий спектр. Настолько широкий, что сама не смогла бы объяснить его.

Не причинила бы вреда – не стала бы доводить его до приступа? Ну, конечно, нет!

Но почему же мои дети смотрят на меня так, будто вера в меня постепенно ускользает из их душ?